Белые розы Равенсберга

– Останься со мной, останься со мной, – молила она. – Если ты меня не удержишь, мне придется умереть…

– Нет же, Ирис, любимая, нет – разве ты не знаешь, что необходима мне для счастья? Оставь наконец эту ужасную мысль…

– Держи меня за руку, – стонала она. – Твоя воля сильнее, чем та, другая, которая заставляет меня умереть. И если ты не останешься со мной, меня ждет холодная, ужасная, безжалостная смерть!

«Великий Боже, что же здесь произошло?» – думал Хохвальд потрясенно: он начал подозревать в своей жене душевную болезнь.

Однако он выполнил ее просьбу: опустился на краешек кровати и крепко держал обе ее руки в своих ладонях, и она снова в изнеможении заснула.

Горничная между тем привела нянечку, и вместе с ней они перенесли колыбель обратно в детскую, и Зигфрид как ни в чем не бывало продолжил сопеть дальше, словно и не был на волосок от гибели в морской пучине. Вчера Ирис не впустила горничную, даже чтобы переодеться, потому та сейчас закрыла жалюзи в спальне и немного прибралась в ней, достав при этом из кармана синего кретонового платья Ирис носовой платок, миниатюрную связку ключей и письмо, выложила все на ночной столик и тихо удалилась, в то время как Марсель оберегал сон жены и пытался осмыслить ошеломляющие впечатления за последние полчаса. Тут его взгляд упал на письмо, которое горничная оставила на ночном столике, и он тихонько высвободил правую руку, взял сложенную в несколько раз бумагу и с трудом, в зеленоватом полумраке, прочитал это предательское письмо, письмо Урии, опознанное Зигрид как послание Спини.

Так вот в чем дело!

Хохвальд не мог поступить иначе – он должен был обнять спящую и покрыть горячими поцелуями ее губы, лоб и щеки, при этом у него текли слезы, они падали на милое лицо, и он ничуть их не стыдился, не мог им противиться, и под этими слезами на прекрасное лицо спящей снизошел мир, а напряжение постепенно исчезло…

Но наряду со слезами глубочайшего, потрясшего его сопереживания, в сердце Марселя Хохвальда поднялся и священный, пламенный гнев на существо, грубой рукой сорвавшее покровы с безгрешного бытия юной женщины, которую вплоть до сего часа любовь оберегала от горького плода познания. Кто сделал это так жестоко, так бесчувственно? То мелодраматическое обвинение против него самого… Оно распадалось в прах перед другими, он едва думал о нем, но рука, готовая смахнуть цветочную пыльцу с безупречных, блистающих крыльев этой души… Разве заслуживал такой человек чего-нибудь, кроме адского огня? И его сердце содрогнулось от низости, которую он счел причиной почти необъяснимого состояния Ирис, ибо что еще могло толкнуть ее – чистую, этически и религиозно безупречную – на ужасное, греховное деяние самоуничтожения и захватить с собой в это путешествие ребенка, ее собственную плоть и кровь, частичку и ее, и его, ведь с христианской точки зрения это обрекало душу на вечное проклятие!

Пока Хохвальд с болью и гневом размышлял об озарении, которое письмо пролило на поступок Ирис, дверь тихо открылась и там нарисовалась фигура профессора, теперь полностью одетого, – он с огромной осторожностью нес маленький, плотно уставленный поднос с завтраком и, ничего не сказав, опустился с ним на низкую скамеечку перед Хохвальдом.

– Спит дорогой наш прекрасный ангелок? – прошептал он, задержав дыхание. – Не хотелось бы тогда ее потревожить, мой дорогой князь! Но я принес вам кое-что перекусить. Давайте – вы же всю ночь ехали, думаю, и со сном у вас не задалось после получения моей депеши. А потом этот ужас… Я до сих пор еще не вполне пришел в себя. Вот, выпейте чашечку горячего кофе, вам станет получше. Славный Ратайчак не знал, как его вам доставить, и я взял это на себя. Человек же должен питаться, если хочет укрепить себя и остаться на высоте, так что налетайте, дражайший Хохвальд! Если бы это не прозвучало как дурная шутка, я сказал бы: располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Ибо на вашем месте я тоже ни на миг не покинул бы дражайшую супругу. Ни на минуту!

Пока профессор шептал, Хохвальд, по-прежнему оставив правую ладонь в руках Ирис, левой поспешно придвинул к себе завтрак, с благодарностью приняв заботы профессора.

– Отчего же? – спросил он в ответ на последнее замечание Глаухау.

– Я имел в виду лишь сказанное. Уже вчера мне казалось, что она в высшей степени утратила душевное равновесие, – ответил маленький ученый.

– Мне известна причина, профессор, – прошептал Хохвальд в ответ. – Анонимное письмо, к сожалению, открыло моей жене правду, которую доселе, чтобы не ранить душу Ирис, заботливо от нее скрывали. Какая низость!

– Так я и думал! – воскликнул профессор громче, чем хотел. – И кто же бесценный автор?

Князь Хохвальд лишь пожал плечами.

– Думаю, что Спини, – сказал он, поколебавшись.

Профессор некоторое время посидел в размышлениях.

– Дорогой князь, не хотели бы мы на всякий случай проконсультироваться с доктором? – робко предложил он. – Я имею в виду, не из-за небольшого погружения в воду, но вдруг тут имеет место мозговая лихорадка от возбуждения…

Хохвальд испугался – об этом он не подумал.

– Благодарю вас, профессор. Разумеется, следует тотчас послать за врачом. Не отдадите ли за меня нужные распоряжения Ратайчаку?

– Как раз сейчас запрягают, – гордо ответил профессор. – И, если вы не против, я тоже поеду, все равно я пока слишком взволнован, чтобы работать… Нет!.. И потом, я попутно могу сразу сообщить санитарному советнику

[277]

[Почетное звание врача, гражданский чин в Германии до 1918 г.]

о том, что наблюдал, – вы не против?

– Ничуть не против! – произнес Хохвальд с благодарностью. – Поезжайте, дорогой верный друг!

И доктор Глаухау тихо удалился. Но потом появился вновь и кашлянул.

– Имею, так сказать, постскриптум, – прошептал он. – Это, так сказать, только мое мнение. Было бы хорошо… Впредь не оставляйте наедине с вашей супругой графиню. Названная юная дама имеет поистине инфернальный, так сказать, темперамент. Такой темперамент на деле может многомерно усилить страх перед браком. Прощаюсь на время. И если этот милый ангел проснется, передайте ей наилучшие мои пожелания!

И с этим доктор Глаухау исчез, заставив князя призадуматься и насторожиться. Зигрид, снова Зигрид! Выходит, Саша была права, когда впрямую заявила, что Зигрид своими настроениями просто издевается над сестрой?