Страница 116 из 129
– Могу представить, это вполне в ее духе, – кивнул он. – Ну и…
– Ее сиятельство совсем не обратила внимания, что я принес чай, не услышала, как я спросил указаний. И… господин профессор ведь не доктор!
– Не доктор. А в чем дело?
– Ну, у ее сиятельства такое лицо, будто у нее где-то что-то болит…
– Дорогой Ратайчак, я, к сожалению, не доктор, людей не лечу, – серьезно и с сердечным расположением ответил Глаухау, – но для порядка хотел бы на нее взглянуть.
Он кивнул и хотел идти дальше, но Ратайчак открыл рот, как будто хотел сказать что-то еще, и все же в нерешительности промолчал.
– Еще что-то, мой дорогой? – спросил профессор, от которого ничто не могло ускользнуть. – Может, вы хотели сказать, что ее сиятельство была не вполне здорова уже во время второго завтрака? Я тоже это заметил, – добавил он ободряюще.
– Так точно, господин профессор, и, наверное, потом ее сиятельству удалось бы немного успокоиться, но графиня Зигрид так долго пробыла у ее сиятельства… Я подумывал даже войти и спросить о какой-то поездке или что-нибудь в этом роде, потому что графиня Зигрид говорила очень громко и жестко, таким приказным тоном. Я не подслушивал, господин профессор… Тут все равно ничего не услышишь, из этих комнат, устланных коврами.
– Ну и? Вы вошли, дражайший мой Ратайчак?
Камердинер прочистил горло.
– Не посмел, – признался он. – Есть в графине Зигрид что-то такое… Она так надменно держится по отношению к нам, и это меня всегда так принижает, господин профессор, так как наши господа оба так дружелюбны и всегда относятся к нам по-людски, а не как к какой-то дубине…
– Так-так! Хм-хм! Ну и…
– И пока я так с собою судил да рядил, тут контесса Зигрид вышла, а я стоял шагах в десяти от двери, прямо перед ней, навытяжку, как на параде, рядом с напольными часами, но контесса меня, должно быть, вовсе и не заметила, так как даже не вздрогнула, когда проходила мимо, – белая как мел, и рот… словно ей хочется смеяться, но это был просто оскал, и глаза – такие горящие, такие жадные глаза. Она, верно, очень злилась на ее сиятельство!
– Так-так! Хм! Хм! – снова сказал профессор. – Что же, как я говорил, мне надо самому взглянуть. А вам ведь не составит труда тем временем запрячь тех мышасто-серых, так ведь? Надеюсь, ее сиятельство отправится со мной немного прокатиться!
Ратайчак с видимым облегчением поклонился, и профессор тут же постучал в дверь будуара Ирис.
Никакого ответа. Профессор постучал снова, а затем просто вошел. Ирис сидела в одном из глубоких кресел, рядом с ней был сервирован оставшийся нетронутым чайный стол, глаза устремлены в пустоту, черты болезненно искажены напряжением, как будто она изо всех сил прислушивается к чему-то, к какому-то голосу.
– С вашего разрешения, ваше сиятельство, – произнес профессор радостно и без необходимости громко захлопнул за собой дверь, благодаря чему и достиг желаемого – Ирис вышла из оцепенения.
– О… Я что-то должна?.. – спросила она, с трудом собираясь с мыслями.
– Да что там, думаю, да, – ответил доктор Глаухау. – Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Вот что я имею в виду в данном случае: если ее сиятельство не приходит потчевать нас чаем, тогда пойду я что-нибудь ей доставлю. Позволите?
– О да…
Ирис с усилием поднялась и начала бесцельно суетиться у стола с чаем.
– То есть… Если ваше дражайшее сиятельство не вполне хорошо себя чувствует… – запротестовал было доктор Глаухау, и так как не получил ответа, то без лишних слов уселся напротив Ирис, изучая ее бледное лицо сквозь круглые линзы очков. – Ну, – сказал он после паузы, осмотревшись, – если бы мне когда-то пришлось изобразить так называемый сказочный дворец, то я описал бы этот прелестный покой. Розовый и серебро – можно ли выдумать что-то более нежное? И я посреди всего этого! Определенно, и я становлюсь все краше, уже и сам ощущаю себя розово-красным!
Легкая улыбка, как бледная тень, невольно промелькнула на губах Ирис, но остро наблюдательный профессор ее все же приметил.
– Нет, без обмана, здесь и правда чувствуешь, как растут крылья, – продолжил он, – у меня уже почесываются лопатки, и это не какой-нибудь прозаический зуд, боже упаси: перья хотели бы пробуравить жакет, что не очень-то меня радует, ведь я еще даже не полностью оплатил портному новый костюм.
– Не полностью? – переспросила Ирис безучастно.
– Не полностью, он явился ровно в тот момент, когда я уезжал, – я имею в виду портного с костюмом, и тут я ему и говорю: «Будьте добры, дождитесь моего возвращения». Он ответил «да» и ушел, но открыткой я уже дал ему знать, что брюки коротковаты. Подобные недостатки здесь, в этом розовом пространстве, так сказать, испаряются. Вероятно, все это придумал мой дорогой князь Хохвальд?
– Да, – сказала Ирис прочувствованно. – Все, что радует здесь глаз, – знак его любви.
Голос ее дрогнул, и она поспешно отвернулась.
– Я не могу его винить, – убежденно сказал профессор. – Видите ли, любезнейшая княгиня, мой дорогой друг, ваш супруг, он, так сказать, только после Иванова дня
[274]
[В значении: во второй половине жизни.]
сделал то, чем я и вовсе пренебрег: посватался и женился. Он зрелый мужчина на пике жизни. Если уж такой человек делает предложение, значит, его чувство обладает такой прочностью и силой, которых напрасно было бы искать у юноши. И если столь зрелый мужчина обнаруживает то, что мой дорогой друг Хохвальд нашел в вас, – как же счастлив он превозносить это! Только вы не должны его беспокоить и выглядеть такой бледной.
– Ничего страшного. Я просто получила одно неприятное известие, – запинаясь, проговорила Ирис со слезами в голосе.
– С каждым это порой случается, для того плохие новости и существуют на свете, – ответил профессор неторопливо. – Кроме того, за версту видно: что-то произошло. Но не будет же это стоить вам жизни, дражайшее ваше сиятельство, и когда самый ваш любимый вернется, все снова наладится.
Ирис быстро подняла на него глаза.
– О, я тоже так думаю! – воскликнула она с надеждой, но сразу после снова погрузилась в апатию. – Но этому нельзя произойти, – прошептала она.
Слух профессора Глаухау при необходимости становился острым, как у лисицы. Его студенты неизменно утверждали, что он слышит, как мошка чихает.