Страница 115 из 129
И ему, Марселю, придется до конца жизни тащить на себе эти вериги, при случае и на его сына станут показывать пальцем и шептать: «Его мать – дочь той самой Марии Равенсберг… Ну, вы знаете!»
И его мир тоже заклеймит каиновым знаком.
А если бы ее больше не было, не исчезло бы это пятно из его жизни, из жизни Марселя?
«Да, – прозвучало в ней громко, – тебе нельзя больше жить, если ты его любишь. Ты должна освободить его от этого позорного пятна, ты должна смыть это бесчестье с его имени и из его жизни».
Ирис испугалась собственных мыслей, которые были так чужды ее натуре и так мало согласовались с характером ее супруга. У нее возникло глухое ощущение, что эти мысли исходят не от нее самой, – словно кто-то говорил это рядом с ней, близко к ее уху, говорил голосом, который казался ей знакомым…
Или она сама все это выдумала?
Запутавшись, Ирис закрыла глаза, и вот тут это произошло снова. Она поспешила к окну, подняла жалюзи, открыла створки и позволила устремиться в комнату жаркому летнему воздуху – с ним ворвалась и волна цветочных ароматов, но все напрасно: эта мысль снова пришла и, как ни старалась Ирис прогнать ее, думая о другом, возникала снова, и снова, и снова.
Охваченная безумным страхом, она поспешила в комнату сына и склонилась над сопящим прелестным малышом, впитывая его легкое дыхание, словно это ангельское дуновение призвано было ее спасти… но напрасно, и здесь в ее ушах пело и звучало: «Жизнь стала для тебя невозможной – ты должна умереть, чтобы избавить его от этого позора, которого он не может, не должен терпеть!»
Невыносимый ужас охватил Ирис – смертная мгла сгустилась, и она почувствовала ее холодное дыхание и безвольно ощутила ее неминуемое приближение, и в то же время ее сердце билось: «Жить! Жить! Я же не хочу умирать!»
Часы протекали в борьбе этих двух сил. Ее юное, здоровое, чистое сердце ни капли не сомневалось в чувствах мужа (ведь Ирис знала его так же хорошо, как саму себя) и лишь до смерти печалилось тем страданием, которое ей волей-неволей придется ему причинить, оно боролось с ее же рассудком – тот под каким-то необъяснимым нажимом требовал отчаяния и самоуничтожения, против чего восставала вся жизнерадостная натура молодой женщины. И все же она понимала, что проигрывает.
И сердце звучало все тише и слабее под напором неотступной мысли: «Ты должна умереть, тебе нельзя больше жить».
Неудивительно, что она впервые забыла свои обязанности хозяйки дома и, вновь отправив проснувшегося малыша гулять на свежем воздухе, вернулась в свою комнату и в мрачной задумчивости пропустила время чаепития! Мадам Кризопрас заняла ее место у чайной машины и оделила ароматным напитком Зигрид и профессора.
– Уж не заболела ли Ирис? – заметила слегка озабоченная мадам Ольга. – За ланчем она была сама не своя.
Зигрид пожала плечами, но не произнесла ни слова.
– Кстати, ты же заходила к ней днем – тебе не показалось, что она страдает? – спросила мадам Кризопрас бесхитростно.
– Я?.. Заходила днем? – как будто удивленно повторила Зигрид.
– Разве нет? – спросила старшая дама. – Да я и не знаю… Я просто спросила у Ратайчака, у себя ли все еще княгиня, и он сказал, что ему, мол, неизвестно и что графиня больше часа провела в будуаре у ее сиятельства…
– Этот Ратайчак сует свой нос в дела, которые никак его не касаются, я так считаю. Да это же чистый шпионаж! – раздраженно воскликнула Зигрид.
– О, оставь! – парировала мадам Кризопрас. – Ратайчак служит у моего брата больше двадцати лет и считает своим долгом знать, что происходит в доме, чтобы при необходимости всегда оказаться в нужном месте. Такого слугу сегодня днем с огнем не сыщешь, дражайший профессор! Зигрид, меня только удивляет, что ты спустя пару часов совершенно забыла о таком длительном визите к сестре, – добавила она простодушно.
Зигрид снова пожала плечами.
– Ну да, совершенно вылетело из головы, – подтвердила она. – Боже мой, это и не удивительно, в такую-то жару. И особенно когда так и не было сказано ничего интересного.
– Хм! – отреагировала вполне убежденно мадам Кризопрас, подавляя зевок.
Зигрид, на щеках которой рдели красные пятна и чье дыхание оставалось неровным, несмотря на заученно-вялый тон сказанного, взяла пирожное из серебряной чаши на чайном столе и подняла глаза.
– Боже мой, господин профессор, почему же вы не спускаете с меня глаз? – воскликнула она нервно и со злобой.
Доктор Глаухау тоже потянулся за пирожным.
– Ну, во-первых, допустим, это просто приятно, – сказал он, мило улыбаясь. – Во-вторых, вам же известна поговорка: и кошке не возбраняется смотреть на короля?
Зигрид презрительно скривила губы и бросила еще более презрительный взгляд на маленького профессора, который, наклонив голову, продолжал ласково на нее смотреть.
– Почему вы носите эти очки с круглыми линзами? – бесцеремонно спросила она. – Выпуклые круглые линзы? Это же выглядит как лягушачьи глаза!
– Однажды один студент на черной доске очень умело изобразил мой портрет и, обратным ходом по отношению к дарвиновской теории, в различных стадиях вывел из меня лягушку – дамы, это было замечательно нарисовано! Тем самым он доставил огромное удовольствие мне и другим тоже, и все же бедолага получил три дня карцера.
Славный профессор, казалось, был поглощен легкой болтовней, но при этом его решительно мучили угрызения совести из-за того, что он недостаточно позаботился об Ирис. Он доел свое пирожное и покинул дам, чтобы наверстать упущенное.
«Могу поспорить, у этой прекрасной белокурой бестии, Зигрид, рыльце в пушку, – размышлял он по пути. – Зачем она отпиралась, что была у сестры? Почему обзывала бедного Ратайчака шпионом? Зачем прикидывалась, что совершенно забыла о своем визите? Отчего вообще она так ненавидит дражайшее и милейшее ее сиятельство?»
– Ее сиятельство наверху, мой бесценный Ратайчак? – громко спросил он, так как встретил камердинера на лестнице.
– Так точно, господин профессор, – отрапортовал тот.
Профессору бросилось в глаза несколько озадаченное выражение его лица.
– Ну и что там? Ее сиятельство уж не больна ли? – спросил он серьезно.
– Не знаю, господин профессор, – ответил Ратайчак неуверенно. – Ее сиятельство очень бледная, к чаю, который я давеча отнес ей наверх, не притронулась. Обычно же от ее сиятельства только и слышишь «спасибо», да к этому «дорогой Ратайчак», и все с такой дружеской улыбкой. За малейшую услугу, честное слово, господин профессор!