Белые розы Равенсберга

– Марсель… – как смертельный вскрик сорвалось это имя с губ Ирис.

– Да, Марсель! Он наверняка еще об этом помнит, – безжалостно продолжала Зигрид. – Как же он будет ошеломлен, узнав, что его жена – дочь наводящей ужас преступницы!

Смертельно побледнев, Ирис схватилась за спинку стула, чтобы не упасть, слезы в ее глазах иссякли, быстро и с отчаянием посмотрела она на Зигрид, а потом перевела взгляд на портрет Хохвальда над камином.

– Марсель! – повторила она тихо, словно угасая, неописуемо горько, потом прижала обе руки к сердцу, и бесконечное страдание проступило на ее прекрасном лице.

– Да, Марсель! – воскликнула Зигрид громко и пронзительно, ее ноздри раздувались. – Что будет с ним, как переживет он такое пятно на своем гербе! И поверит ли он, сможет ли поверить, что ты не обманула его относительно своей персоны намеренно? – Зигрид сама удивилась, как легко вся эта ложь слетела с ее губ, прозвучав вполне убедительно даже для нее самой. – И ужас, который охватит его от твоего присутствия рядом, если только он тебя не покинет. Но он должен расстаться с тобой, иначе ему придется всю жизнь носить на себе это позорное пятно. Достаточно и того, что его ребенок отмечен каиновым знаком, и потому нельзя будет упускать его из виду. О, ты должна радоваться, если он просто отошлет тебя. Сильно радоваться! И потом – кто знает! – не вздумаешь ли ты однажды последовать примеру своей преступной матери?

Зигрид говорила все быстрее и быстрее – ее глаза горели, руки дрожали, она теряла контроль над собой с каждым словом, и взгляд ее впивался в искаженное болью бледное лицо напротив. Лишь тихий стон боли сорвался с губ Ирис.

– Зигрид, почему ты мучаешь меня? – спросила она так кротко, что другую это могло бы привести в чувство.

Но именно справедливый, к небесам вопиющий упрек в этих простых и смиренных словах лишил Зигрид остатков здравого смысла. Как тигрица набросилась она на Ирис и, схватив за плечи, начала дико трясти ее.

– Почему я мучаю тебя? – кричала она, скрежеща зубами, с очевидно безумными глазами. – Да потому, что мне нравится мучить тебя – это удовольствие для меня, ты камень на моем пути, ты позорное пятно нашего,

его

дома! Почему я мучаю тебя? Почему ненавижу тебя так, как никогда и не думала, что смогу кого-то возненавидеть? Потому что ты украла

половину

любви моей матери, ровно половину, ибо она была чрезвычайно справедлива! Потому что ты похитила

три четверти

любви моего отца, ибо он любил тебя, хотя это и противоестественно. И я ненавижу тебя до смерти, ибо я снова и снова оказываюсь Марфой, а ты – Марией, которая избрана для лучшей доли, и потому, что ты у меня украла

всю любовь

мужчины, которого я, я полюбила с первого взгляда!

И с этим она оттолкнула Ирис от себя, так что та пошатнулась и, несомненно, упала бы, если б не схватилась за мебель.

Одну, две, три минуты в розовом будуаре царила мертвая тишина, такая тишина, что тиканье маленьких часов в стиле рококо, стоявших на письменном столе, звучало подобно ударам молота. Затем Ирис вытянула руку и указала на дверь.

– Уходи! – сказала она мягко, но решительно, что мигом привело Зигрид в чувство.

– Ирис… – хрипло начала она, с прерывающимся дыханием и пересохшими вмиг губами, но Ирис повторила свое движение.

– Уходи! – произнесла она еще раз и с некоторым усилием добавила: – Будет лучше, если мы увидимся не раньше, чем Марсель решит, что именно я должна тебе ответить. Я сама… Мне не хотелось бы быть несправедливой, но в данный момент я вполне способна на это. Уходи!

Зигрид испугалась до глубины души.

– Ты ничего не скажешь Марселю! – вскричала она.

– Скажу. Уходи! Не заставляй меня повторять еще раз, – ответила Ирис, холодная, бледная, тихо, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

Зигрид стояла как вкопанная.

– Решим дело иначе, – произнесла она, глядя перед собой, с ужасающим спокойствием.

И при этом она остановила на Ирис взгляд, и казалось, из глаз ее сыпались искры, и последняя, слишком глубоко раненная собственным страданием и вспышкой безумия Зигрид, слишком гордая, чтобы повторять сказанное еще раз, выдержала этот взгляд и еще раз молча указала на дверь…

А потом перед ее глазами все начало расплываться в тумане… Туман волновался и тянулся по розовой комнате, лицо Зигрид расплылось и превратилось в ничто, и только ее глаза, светлые, холодные, сверкающие глаза мерцали в пустоте, и этот ее взгляд проникал в Ирис, и она должна была, должна была в эти глаза смотреть, пусть это и стоило бы ей жизни…

Ее охватил смертельный страх: она хотела идти, но ноги приросли к месту, она хотела дотянуться до кнопки электрического звонка, но руки тяжело повисли вдоль тела, у нее не получалось их поднять, она хотела закричать, но не могла сделать вдох. В ушах у нее шумело, мысли кружились вокруг нее хороводом все быстрее и исчезали, исчезали в необозримой дали… Теперь туман затянул и эти ужасные глаза там, в пустоте, – и с глухим стуком Ирис упала на пол рядом с софой.

Мигом Зигрид оказалась рядом и подтащила Ирис так, что голова ее теперь лежала на краю софы. Потом она сделала для верности еще несколько пассов руками над лицом Ирис.

– Ты спишь? – спросила она.

– Сплю, – раздался спокойный ответ.

Зигрид взяла белый марокеновый футляр и вложила Ирис в руку.

– Что ты видишь?

– Я вижу женщину, которая держит в руке свои волосы, – сказала Ирис без колебаний. – Она умоляюще протягивает руки ко мне… Она ужасно взволнована и грозит тебе кулаком. О, и там… там стоит… Я его не знаю – там стоит мужчина. Он прижал левую руку к своему виску и смотрит на меня – моими собственными глазами. Нет же, я знаю его! Его портрет в том белом футляре…

Зигрид забрала футляр из руки Ирис.

– Я больше ничего не вижу, – выдохнула Ирис сонно.

– Больше и не надо, – пробормотала Зигрид. – Мне нужно было только узнать, достаточно ли подействовал гипноз. Ирис, слушай меня.

– Я слушаю.

Зигрид опустилась на колени рядом с безвольно лежащим телом и протянула правую руку к ее плечу, легко его коснувшись, и все же Ирис сжалась, как от боли.

– Ирис, – начала Зигрид, которая прекрасно заметила этот знак, – ты забудешь все сказанное сегодня в этой комнате, все, за исключением того, что я подтвердила тебе правдивость письма. Ты меня поняла?

– Да, – сказала Ирис.

– Я тебе это приказываю!

– Да.

– Ты послушаешься?

– Да.