Страница 112 из 129
[Письмо Урии – отсылка к библейскому сюжету, 2 Цар. 11–12, означающая «предательское письмо». (Царь Давид дал своему верному воину Урии письмо к полководцу Иоаву и в этом послании приказал отправить Урию в наиболее опасное место, и воин погиб. Давид сделал это, возжелав Вирсавию, жену Урии.)]
– и протянула его Зигрид, которая его развернула и начала жадно читать:
Мадам, пришло время просветить Вас по поводу семейных связей, которые Вам, кажется, по сию пору неведомы. И все же должно стать Вам известно, что Вы приобрели право носить имя Эрленштайн только посредством удочерения? Вы дочь женщины, которая убила своего супруга и закончила жизнь на эшафоте. Кто ваш отец, почему граф Эрленштайн вас удочерил – это не было тайной для вашей семьи. Спросите же ту, которая с подлинным величием души несет бесчестье называться вашей сестрой.
Некто знающий
P. S. Ваш супруг, мадам, не может бросить в вас камень. В глубинах его замка кроется свидетельство его преступления, освещенное красным светом. Спросите его, и он побледнеет…
* * *
Зигрид легко могла бы пересказать все содержание письма с первой строчки, ибо прилежнейшим образом выводимые немецкие буквы и стилистические обороты, выдававшие руку иностранца, точно указали ей на отправителя. Кроме того, она знала манеру Спини писать на немецком: сложности, которые он испытывал, чтобы ясно высказываться на этом языке, не позволили ему эту манеру замаскировать полностью, так что для Зигрид след дьявола проступал в каждом тщательно выверенном слове. Но она, конечно, не стала об этом говорить. Она не рассказала Спини о том, что Хохвальд все знал о происхождении Ирис, но помнила, что тот извлек из безобидных рассказов старого священника. И если бы она еще сомневалась в происхождении письма, мелодраматическая концовка все равно выдавала кавалера. «Спросите его, и он побледнеет». Это было как из «Измученного рыцаря-разбойника»
[272]
[Пьеса Густава Копаля (1843–1917), немецкого журналиста и писателя.]
.
– Ну? – со страхом спросила Ирис после паузы.
Но глаза Зигрид все еще были прикованы к постскриптуму, который открыл ей то, что у другой еще могло вызвать сомнения.
– Ты будешь спрашивать Марселя про красный свет? – поинтересовалась она вместо ответа.
– О Зигрид! – воскликнула Ирис с упреком. – Я бы постыдилась! Повторить перед ним такую жалкую ложь!
– Но если сомнения закрались…
– Сомнения в Марселе? Ты не знаешь, что говоришь, Зигрид! Из-за этого постскриптума мне следовало бы немедленно уничтожить это письмо… Если бы только не другое, не то, что касается меня…
Она испуганно остановилась и взглянула на Зигрид, которая смотрела прямо перед собой.
– Зигрид, правда то, что этот жалкий, презренный нарушитель спокойствия и доносчик… написал обо мне?
– Да! – сказала Зигрид громко, твердо и не глядя на Ирис.
Та со стоном снова откинулась на своем кресле.
– С какого времени ты знаешь? От кого узнала ты, когда мне ничего не известно? – вскричала она с тоской.
– Что тебе за дело? Я носила в себе это достаточно долго и тяжело, – последовал холодный, небрежный ответ, от которого Ирис вздрогнула.
– Это жестоко с твоей стороны, Зигрид, – сказала она с упреком, – вдвойне жестоко, так как наши… твои родители никогда не показывали, как тяжело им это дается, и не давали мне ничего, кроме любви.
– К сожалению… Это была любовь, отнятая у меня.
Возмущенная Ирис поднялась.
– Как ты можешь бросать им, в могиле, упрек за тот венец, который, возможно, даровал им сам Господь? – воскликнула она дрожащим голосом.
Зигрид вздрогнула, но плотно сжала губы и промолчала. Ирис тем временем совладала с собой и произнесла, как всегда, мягко:
– Я не буду спорить с тобой об этом, ибо для меня полученное от твоих родителей так свято, так неизбывно скрыто в моем сердце, что мне больно в такой банальной манере рассуждать об этом. То, что они для меня сделали, столь значительно и великодушно, что должно сиять пред Божьим ликом подобно солнцу; вижу это только сейчас, когда грубая и бесчувственная рука сорвала с моих глаз повязку. Но раз уж это произошло, я хотела бы узнать больше. Кем были мои родители, Зигрид?
Та ответила не сразу. Слова Ирис задели в ее сердце какую-то глухо прозвучавшую струну, но Зигрид почувствовала лишь вибрацию, не звук, ибо большее не могло проникнуть сквозь окружившую ее броню ненависти и зависти. И к тому же она размышляла, сказать Ирис правду или лучше пусть считает, что ее рождение запятнано позором.
И, раздумывая, в качестве ответа она лишь пожала плечами.
Потрясенная Ирис отвернулась и подошла к окну, Зигрид же тем временем опомнилась.
– У моего отца была сестра, – бросила она через плечо.
Ирис повернулась к ней.
– Она и была твоей матерью. Ее приговорили к смерти, и умерла она на эшафоте, потому что убила своего супруга, – добавила Зигрид жестко, безучастно и с презрительной горечью добавила: – И вот дитя убийцы, это кукушкино яйцо мои родители забрали и принесли в свой дом, ко
мне
, к своему собственному ребенку, – как сестру! До конца жизни я им этого не забуду, не прощу эту несправедливость!
Но Ирис больше не слышала ее слов – в ней продолжало звучать только объяснение. Она подошла к письменному столу и достала из выдвижного ящика тот самый белый марокеновый футляр, который отдал ей однажды граф Эрленштайн, и пока она молча рассматривала оба портрета в нем, тяжелые, горячие капли катились из ее глаз – предвестники потока слез, который должен был бы хлынуть и облегчить ее страдания, если… если Зигрид имела бы терпение. Но она встала из кресла и на пару шагов приблизилась к тому месту, где застыла Ирис.
– Ну? – потребовала она реакции, раздраженная молчанием последней.
Ирис не поднимала глаз – она боялась потерять самообладание и обнажить перед Зигрид свою боль.
– Не могла бы ты оставить меня одну? – тихо попросила Ирис. – Мне надо все это осознать, прийти в себя и понять, как нести этот груз.
– А потом? – жестко поинтересовалась Зигрид. – Потом я снова могу явиться, чтобы ты расспросила меня о деталях, так? Не утруждай себя, так как деталей я не знаю и не хочу знать. Но возможно… Тогда этот случай с Равенсбергом определенно был одним из сause célèbre
[273]
[Громкое судебное разбирательство, вызвавшее широкий общественный резонанс (фр.).]
– возможно, Марсель сможет тебе рассказать об этом побольше!