Белые розы Равенсберга

«Писать письмо» Зигрид совершенно не торопилась. Она осталась на террасе и мрачно смотрела вслед неравной парочке, пока ту не скрыли деревья. Потом вернулась на свой стул, уставилась прямо перед собой и не заметила даже, как слуги потихоньку убрали посуду со стола; она сидела так неподвижно, что воробьи слетелись клевать крошки от печенья у самых ее ног.

Только звук тамтама, донесшийся наружу из открытого вестибюля, вывел Зигрид из оцепенения.

– Нужно сделать так, чтобы никто не мог подтвердить, что я это говорила, – пробормотала она, неуверенными шагами, словно лунатик, который бредет во сне, входя в дом переодеться к главному дневному приему пищи.

Впрочем, сегодня это было не такое уж «главное» и торжественное действо, так как стол был накрыт только для Ирис, Зигрид и профессора. Мадам Кризопрас все еще мучилась мигренью, что, впрочем, не помешало ей воздать должное изысканно сервированным прямо у ее шезлонга кушаньям.

Шеф-повар в кухне, вероятно, вздохнул с облегчением, ибо сегодня его не тиранил Борис, который предписывал ему

свои

рецепты и выступал с гастрономическими докладами. Борис ведь считал себя гурманом – это его по-настоящему увлекало.

Застольная беседа между тремя едоками не была особенно оживленной. Ирис в присутствии Зигрид чувствовала себя скованно и нервозно – она не понимала взгляда, который Зигрид часто на ней останавливала, не понимала, что должна в нем прочесть, и это еще больше усиливало ее внутреннее беспокойство. Казалось, устал и профессор, так что Ирис обрадовалась поводу отвлечься – доставили депешу: с большой промежуточной станции пришло известие, что из-за перекрытия пути путешественники задержались и теперь совершенно непонятно, когда они смогут вернуться. В любом случае багаж Укачиных-Кризопрас следовало приготовить к отправке. Конечно, эта новость очень расстроила Ирис, и тем не менее она приняла бы ее безропотно, если бы… если бы не присутствие Зигрид. Она почти ужаснулась этой мысли. Неужели между ней и сестрой все зашло так далеко? Откуда это ужасное парализующее чувство, как две капли воды похожее на ужас, – малодушный жалкий ужас, который поднимается в ней под взглядом светлых горящих глаз Зигрид?

«Как бы мне хотелось, чтобы Марсель был здесь, чтобы доказал, рассказал, как все это глупо и по-детски с моей стороны», – подумала она с усилием, пытаясь одолеть это парализующее чувство.

– Хотите послушать музыку, профессор? – спросила она, улыбнувшись ученому после окончания трапезы.

– Конечно! – ответил тот, целуя руку Ирис (это действо доставляло ему нешуточное удовольствие, так как он мог полюбоваться белой, чудесной формы ручкой в своем пухлом красном кулаке с короткими толстыми пальцами).

– Идем же, Зигрид, одурманим как следует слух доктора Глаухау Шопеном, – сказала Ирис, с усилием поворачиваясь к сестре.

– Шопен не для меня, не обладаю нужным воодушевлением, – бросила Зигрид с горечью. – Ты сама часто говорила…

– Но, Зигрид…

– Ну да, возможно, не словами. Но твой смычок зачастую дрожал от нетерпения, и ножкой ты в отчаянии так постукивала по полу, когда мне не удавалось броситься вперед, как тебе хотелось, – возразила Зигрид. – О, это всегда заметно…

– Мне очень жаль, – бесхитростно произнесла Ирис. – Ладно, оставим Шопена. В любом случае пойдемте в музыкальный салон, там решим, что мы можем сыграть.

В музыкальном салоне двери, служившие одновременно окнами со стороны парка, были широко распахнуты, и теплый, напоенный ароматами вечерний воздух заполнял изысканно простую, но в то же время очень комфортную комнату с уютными уголками для слушателей.

Ирис достала из футляра скрипку и легонько провела по струнам смычком, потом раскрыла ноты на пульте открытого ценного стейнвеевского рояля, который в этом помещении отнюдь не казался блестящим черным чудищем из палисандра, а вполне гармонично вписывался в общее настроение комнаты – он был выполнен в нежных золотых и белых цветах рококо, с изящно прорисованными люнетами.

Зигрид без возражений села к роялю и начала играть вступление – это была «Аве Мария» Гуно, медитация на тему баховской прелюдии.

Профессор тихо опустился в глубокое кресло, обтянутое дамастом

[268]

[Дамаст – плотная, обычно шелковая ткань с вытканным узором гладким атласным переплетением нитей на матовом фоне полотняного переплетения.]

цвета морской волны, в котором так приятно наслаждаться красивыми мелодиями, Ирис подняла к груди свою маленькую коричневую скрипку и подошла к одному из окон в обрамлении плетистых роз в цвету – через его открытые створки в комнату текли изысканно пьянящие ароматы летнего вечера. На западе еще горела вечерняя заря, ее отблеск пробивался сквозь покачивавшиеся на ветру верхушки деревьев, золотя их. И в этом молчаливом вечернем покое зазвучала «Аве Мария» – начавшись тихо, мелодия набирала силу в горячем молении взывающего из праха человеческого сердца и затихала в религиозной надежде. Белая фигура в обрамлении дверного проема, на волшебном зеленом фоне в вечернем свете – свет сплетался ореолом вокруг ее легких благоухающих волос, скрипка прижата к нежной щеке, и мольба «Аве Мария» течет в теплом летнем воздухе – все здесь напоминало о тех вдохновенных образах, которые старые благочестивые мастера любили писать на золотом фоне. «Не дай бог, чтобы у нее еще выросли крылья, на которых она могла бы покинуть этот мир», – растроганно думал единственный слушатель, который одновременно наслаждался и картиной, и звучанием музыки.

Зигрид, давно выучившая аккомпанемент к этой мелодии наизусть – это была любимая вещь ее отца, – тоже устремила свой взгляд на белую фигуру в раме открытой, обрамленной розами двери и тоже чувствовала, что звуки, которые Ирис извлекала из скрипки, были молитвой, молитвой сердца, не знавшего ни зависти, ни ненависти, ни вины, ни греха. Но это ее не взволновало.

«Это обязательно произойдет, – думала она посреди берущих за душу звуков. – Однажды она неизбежно сделает его несчастным, ибо уже запятнала его имя одним лишь своим присутствием, этим каиновым знаком на лбу. Но я, я спасу его от этой судьбы!»