Страница 107 из 129
– Будьте же так любезны! – воскликнул ученый, обороняясь. – Естественно, если у детей перед глазами стоит дурной пример, если они, так скажем, воспитываются разбойниками, – да, тогда не исключено, что новое поколение пойдет по той же кривой дорожке. Но если такое влияние своевременно устранено, под благословением хорошего воспитания и сын самого Шиндерханнеса
[267]
[Шиндерханнес (Ганс Живодер) – прозвище знаменитого немецкого преступника Иоханнеса Бюклера (предп. 1779–1803).]
может вырасти образцом морали.
– И его внук?
– Наилюбезнейшая моя графинюшка, не возлагайте на дедушку ответственность за то, что вытворяет внук. И добро, и зло дремлют глубоко в нашей груди… Что из нас делает воспитание, тем мы и становимся.
– Предположим все же, что некая женщина, взращенная с величайшим тщанием, в тепличных условиях, внезапно совершает преступление – убивает своего супруга. Отчего же это, если совершенно точно не от воспитания?
Профессор Глаухау сквозь круглые стекла очков бросил на Зигрид проницательный взгляд, а она, в свою очередь, внезапно уставилась на него с очевидно напряженным вниманием.
– Вы имеете в виду какой-то определенный случай? – с расстановкой спросил он.
– Определенный? Да нет… В газетах довольно часто попадается нечто подобное, – ответила Зигрид спокойно, но бросив один из своих специфически мерцающих взглядов на Ирис, которая осталась безучастной. – Я читала однажды об одной красивой молодой женщине-аристократке, которая убила своего супруга и была казнена… И у нее был ребенок…
– И? – спросил профессор спокойно, так как Зигрид внезапно замолчала, словно у нее перехватило дыхание.
– И… Как же та женщина дошла до совершения преступления? – добавила она.
– Помрачение рассудка. Там, где мы не можем говорить о наследовании, я нахожу лишь такое объяснение.
– Но ребенок! – почти взвизгнула Зигрид. – Не пойдет ли он по стопам матери, нет ли на нем каинова знака?..
– Для тех, кто живет в Ветхом Завете, где над миром все еще витает бог мести, – не исключено. Я же лично принадлежу миру Нового Завета, который проповедует Евангелие любви.
Маленький профессор вовсе не казался смешным, когда говорил это. И однако Зигрид наградила его лишь презрительным взглядом, да усмешка искривила ее прекрасные губы – и без слов она достаточно ясно говорила: «Старый дурак». Доктор Глаухау тоже правильно истолковал эту гримасу, но, судя по выражению его лица, это не особенно его задело.
Зигрид нахмурила белый лоб и мрачно вперилась в пространство прямо перед собой, а потом одним стремительным движением вскочила.
– Идем, Ирис, нам надо прогуляться, – сказала она почти приказным тоном.
Но Ирис, которая еще вчера приняла бы такое приглашение с искренней радостью, поднялась со своего стула неохотно.
– Не знаю… Сегодня я что-то чувствую себя разбитой… И все же предгрозовой духоты нет, – проговорила она с вымученной улыбкой. – Разве мы не можем еще посидеть здесь?
– Ерунда! – резко возразила Зигрид. – От хорошей прогулки нам обеим станет лучше. Идем же!
– Позволительно ли и мне присоединиться к дамам? – галантно спросил профессор.
– Да, ах да! Пожалуйста, идемте! Как мило с вашей стороны! – воскликнула Ирис почти горячечно возбужденно и с облегчением, будто с ее сердца скатился стокилограммовый груз.
Без лишних слов она принесла шляпу саксонца, со смехом нахлобучила ее на сверкающий лысый череп и взяла профессора под руку.
– Что ж, идем! – скомандовала она.
Но Зигрид не пошевелилась. Сжав губы, с угрожающим огнем в глазах, она стояла на месте и смотрела на Ирис.
– Ну, не идешь? – спросила последняя, немного поколебавшись.
– Нет… Я вспомнила, что должна написать письмо, – ответила Зигрид, явно желая поглубже ранить профессора.
И хотя маленькому ученому очень хотелось ответить столь же грубо, он стал пурпурно-красным – куда ярче, чем обычно, – и отступил было на шажок, но Ирис легонько сжала его руку и бросила на него испуганный взгляд, что в зачатке подавило поднимающийся в нем гнев. Профессор очень хладнокровно, левой рукой, снял перед Зигрид шляпу.
– Желаю хорошо провести время! – сказал он, вновь обретя прекрасное расположение духа, и гордо отправился с Ирис прочь. – Послушайте, эта юная дама, ваша сестра-графиня, кажется, способна и дьявола оседлать, – продолжил он беседу скорее благодушно, нежели чопорно, шагая рядом с Ирис. – Если она когда-либо обручится, прошу вас, будьте так любезны и дайте мне знать об этом, ибо, признаюсь откровенно, мне будет чрезвычайно любопытно узнать, что за ужасно удалой Петруччо совладает с этим котенком.
– Она, должно быть, больна, – Ирис попыталась мягко оправдать Зигрид. – Она так возбудима… Ее нервы…
– Не сочтите меня грубым, милейшее ваше сиятельство, – возразил ее спутник. – Нервы! Ну да… Или она действительно больна, что ж, тогда обливания, много холодной воды и так далее… Или, если это не что иное, как настроение, тогда я пожелаю ей жениха вроде Вильгельма Завоевателя, ибо он все же добился ответа на свое повторное предложение от прекрасной, но чопорной Матильды Фландрской.
– И что же Вильгельм Завоеватель сделал?
– Ну, видите ли, прекрасная Матильда, так сказать, с ответом тянула, мутила и крутила носом. Это только раззадорило храброго короля, ведь не зря он был сыном нормандского герцога Роберта Дьявола, – и как только все церемонии не помогли, он устроил засаду, подкараулил фландрскую принцессу, когда она выехала на прогулку с парой дам и дворян, выскочил из-за кустов, ни с того ни с сего стащил ее с лошади и охаживал своим королевским хлыстом, своими королевскими кулаками, пока та не обмякла и не ответила «да» с полной покорностью. Правда, сначала старики, услышав об этом, рассвирепели, стали придираться, но свадьба прошла с большой помпой, а история сообщает лишь, что прекрасная Матильда стала очень хорошей женой и королевой.
– Ах, дорогой профессор, – вздохнула Ирис, – и вы из тех, кто называет все это «старыми добрыми временами»?
Профессор рассмеялся.
– Может, они и были хороши… Сегодня мы в любом случае живем в большей безопасности, – признал он весело…
* * *