Страница 105 из 129
– Поберегите мою жену, – шепнул он ему, – составляйте ей компанию, ладно? Видите ли, моя невестка весьма неуравновешенна и оттого часто терзает Ирис, но, если вы будете рядом, Зигрид придется сдерживаться.
– Будет сделано, – заверил его профессор.
Экипаж покатил от дома к воротам, и Ирис, стоя под портиком, не понимала, отчего вдруг у нее стало так тяжело на сердце.
– Ну-ну, дражайшая моя княгиня, – обратился к ней профессор, – сделайте милость, лишь об одном прошу – не смотрите так уныло. Ваш супруг уехал же совсем ненадолго…
– Знаю, знаю, это очень глупо, – попыталась шутить княгиня Ирис. – Однако не понимаю отчего, господин профессор, но у меня на сердце так тоскливо…
– Ну да, – понимающе кивнул профессор Глаухау. – Первое расставание, так сказать, да?
– Да. Но так не должно быть. Возможно, уже завтра вечером Марсель снова окажется дома… Он вам не сказал, зачем ему ехать?
Профессор высморкался в носовой платок из красного шелка размером со скатерть.
– Положим, тут князь задал мне маленькую задачку. Скажем, дважды два сколько будет? Я думаю, четыре. Если чуда не произойдет, вся эта затея – деньги на ветер. И по мне, так пусть бы катилась на все четыре стороны!
– Но, профессор! – с горячностью возразила Ирис. – Да вы и правда как закоренелый и совершенно неисправимый холостяк…
– Навсегда! – ухмыльнулся маленький ученый.
Мадам Кризопрас, которая тем временем в углу изливала свое сердце Зигрид, подошла ближе.
– Ирис, боюсь, у меня снова разыгралась мигрень. Такие переживания – яд для меня. Так что пойду к себе, и прощание с Сашей, наверное, добьет меня. Распорядишься подать мне обед наверху, в комнате?
– Разумеется, как пожелаешь, – уверила Ирис. – Я хочу сама отвезти Сашу на станцию – кто со мной?
– Я предпочла бы попрощаться с Сашей заранее, – сообщила Зигрид. – Мне сегодня намного лучше, но я думаю, что пара часов на воздухе
в одиночестве
пойдет мне на пользу!
– And a good horsewhipping too
[256]
[И хорошая взбучка тоже (англ.).]
, сказала бы Фуксия, – пробормотала Саша, но так отчетливо, что это услышали и Ирис, и Зигрид.
Последняя пожала плечами, взяла с подставки легкий плед и зонтик от солнца и отправилась в парк. Ирис с Сашей и мадам Кризопрас снова поднялись наверх, тогда как профессор устремился в библиотеку.
«Если бы еще эти люди говорили прямо. Что, собственно, происходит? – ворчал он про себя. – Что эта злобная красавица Зигрид имеет против моей чудесной княгини? Почему я должен ломать голову, выясняя это? Будем начеку… Милые они люди, эти Хохвальды. Но зачем кидаться вслед за этой крашеной миллионершей, вот для меня загадка. К чему она им?.. Хм! Хм!»
Еще через пять минут милейший профессор, склонившись над книгами, забыл обо всем на свете, но не о данном ему поручении…
Несколько часов спустя уехала Саша, сопровождаемая потоками материнских слез, – мадам Кризопрас начала осознавать, чем она обладала в лице своей дочери, непривлекательность которой каждый день ранила ее сердце. И когда поезд уже отправлялся, она все еще кричала вслед, неистово помахивая платком:
– Саша, Саша, de grâce
[257]
[Пожалуйста (фр.).]
– держись прямо!
Осанка – единственное, чем обладало во внешности cette pauvre enfant
[258]
[Это бедное дитя (фр.).]
, ведь оно, к сожалению, так похоже на покойного Кризопраса…
Возвращаясь со станции домой, Ирис про себя задавалась вопросом, как сестра Марселя Хохвальда, который во всем был так глубок и избегал любой пошлости, могла оказаться настолько поверхностной.
В жизни мадам Кризопрас руководствовалась лишь принципом «что люди скажут» и, если бы возникла мода ходить на руках вместо ног, определенно последовала бы ей, ведь tout le monde
[259]
[Весь свет (фр.).]
так поступает. Естественно, она не понимала сильную и своеобразную личность дочери и называла экзальтацией то, чего не умела постичь.
«Братья и сестры могут быть такими разными», – думала Ирис, пустив лошадей катить экипаж по мягкой лесной дороге. И мысли ее естественно переключились на их отношения с Зигрид. Между ними не существовало противоречий, пока…
Пока в ее жизнь не вошел Марсель и не обратил к ней свое сердце.
Тут с глаз Ирис словно спала пелена: совершенно необъяснимое по отношению к ней оскорбительное, обидное поведение Зигрид было ревностью!
И так ее поразило это открытие, пролившее на все яркий свет, что она резко натянула вожжи – лошади остановились, а Ирис даже не заметила этого.
– Боже мой, Ирис, почему мы остановились посреди леса? Что случилось? – воскликнула мадам Кризопрас.
– О, ничего, – пробормотала Ирис, не покривив душой, и снова тронула с места мышасто-серых. – Я просто задумалась, Ольга, а эти ленивцы воспользовались.
Впрочем, «ленивцы» тут же так припустили, что Ирис приходилось изо всех сил их сдерживать, натягивая вожжи, и это оправдывало ее невовлеченность в беседу с мадам Кризопрас, которая безостановочно говорила на вавилонской смеси итальянского, французского и английского, чтобы из ее трескотни «грум сзади ничего не понял», – тем самым предоставив Ирис полную свободу погрузиться в собственные мысли, ведь случайных «ах!» и «о!» вполне хватало для поддержания безостановочного монолога.
Ирис же все еще была ослеплена своим внезапным открытием.
Да как ей это никогда не приходило в голову! (Надо заметить, совершенно естественно, так как их натурам – в равной степени ее и Хохвальда – ревность была чужда. Совершенное доверие не знает ревности, ибо там, куда она проникает, нет абсолютного доверия, а есть лишь мнительная неполнота, которая жадно следит за своей добычей, мучая себя и других. Ревность – это мелочность, и возникает она из многих мотивов.) Или ревность Зигрид следует назвать завистью?.. Возможно, Зигрид не в состоянии пережить, что сердце Хохвальда принадлежит не ей? Эту загадку Ирис сразу решить не могла. Но зависть! Зависть – так неблагородно, и она зародиться в семье графа Эрленштайна определенно не могла, более того – это же смертный грех. И все же, если Зигрид ревновала к тому, что Марсель Хохвальд выбрал ее, наверняка она завидовала и ее счастью!
О какие темные, отчаянные, мерзкие мысли под светом солнца, в шорохе дубового леса, по которому пробегал освежающий ветерок с моря! И все же, как иначе объяснить странное поведение Зигрид?