Любовь

Глава 35

Неспешно тянущейся ниточкой, выбившейся из великой паутины мира грез, все тянется это его дремотное оцепенение. Кажущуюся тишину нарушает доносящийся издалека гул жизни. Мысли, высвобожденные на волю, рьяно срывают замки со склепов памяти. Стоит теплая июльская ночь. Антонио медленно покидает какой-то безымянный дол, весь унизанный похожими на деревья шпилями. Он приходит в себя – и понимает, что лежит в своей постели. Воспоминания возвращаются клочок за клочком, и он открывает глаза. Распахнутые настежь окна пропускают в комнату блистание неоновых вывесок, и на потолке вычерчиваются странные полосы света, перекрещивающиеся меж собой. Благодаря им можно понять, что творится в комнате.

Она лежит рядом с Антонио, спит. Совершенно голая, вытянулась на спине, и руки ее скрещены на груди, как у древней знатной египтянки. Ее расслабленные руки нежно охватывают легкий изгиб груди, медленно поднимаются и опускаются заодно с грудью в такт дыханию. Она спит безмятежным сном животного, но совершенство ее позы и чистое, просветленное выражение лица трогают сердце Антонио; он даже не совсем понимает почему; он видит в них невинность, юность и смертность, грех, время, проходящее и пожирающее.

Сколько минуло месяцев? Антонио созерцает ее. Неужели в этом щуплом тельце может таиться ад? Нет-нет, все, надо думать, гораздо проще. Он, похоже, самолично возвел все в ранг трагедии. Сейчас Дориго уже не разрывается между подозрениями и сомнениями. Хорошо или плохо он поступил, позвав ее опять? Это малодушно с его стороны – или?.. Может, он просто безволен? Да какая уже разница.

Однажды вечером, после двух с половиной месяцев борьбы, он сдался. Дело было в Риме, как он отчетливо запомнил, и с ним была Сильвия – девушка умная и добрая. Видя, что он совсем дошел до ручки, она сказала ему тогда:

– Ради бога, что мешает тебе позвонить ей? Кому от этого будет хуже? И зачем так терзать себя – совсем о здоровье не думаешь? Что – и кому – ты докажешь, держа вот так вот фасон? Да ничего!

И тогда Антонио попробовал дозвониться до нее из римской гостиницы, примерно в восемь часов вечера – не самое подходящее время, ее могло и не быть дома. Но нет, она ответила. Сначала она не поняла, что это звонит именно он. В ее голосе больше не звучал апломб былых дней.

– Я сама на днях думала набрать тебя. Надо решить, как быть с квартирой.

– Мы поговорим об этом в Милане, – ответил он. – Как вернусь – так снова свяжусь с тобой. – И, вешая трубку, он не ощущал ни стыд, ни угрызения совести – он просто опять начал жить и дышать.

Вернувшись в Милан, он подъехал к ее дому на своей машине. Она спустилась и села рядом с ним в открытый салон, правой рукой начала играть с предохранителем на приборной панели. Она выглядела бледной и исхудавшей. Она была лишь тенью прежней Лаиды – даже нос у нее, казалось, стал длиннее, – но он все так же любил ее.

Она спросила, не был бы он так любезен еще несколько месяцев платить за жилье.

– А зачем мне это? – спросил Дориго. – Я тебе это не обещал. Чем ты можешь мне это возместить? – Он, конечно, слегка перегибал палку – но лишь для того, чтобы не дать ей одержать победу над собой в первую минуту разговора. Вообще, он отлично понимал, к чему дело придет.

– Возместить? Ничем. – Она постучала пальцем себе по груди. – Разве что вот этим. Если только это тебе не противно.

Она прибегла к слову «это», не сказав «тело». И, вероятно, сама того не осознавая, она подобрала самое уместное слово. И потом уже не было ни выяснения отношений со вспышками ревности, ни уловок и лжи. Их свидания понемногу возобновились, а к тому, что случилось ранее, ни он, ни она больше не возвращались. Лаида никогда бы не рассказала правды о том, как обманывала его, не поделилась бы отчетом о своих похождениях. Ее былая ложь выглядела как некое знамя отчаяния – а этим знаменем она не поступилась бы даже под угрозой смерти. Об этом определенно нечего было и дознаваться. Маленькие тайны помогали ей поддерживать стыдливость на плаву. Но даже так – их совместные ночи проходили как-то легче, чище, справедливее, гораздо более человечно.

Дориго привстал в постели, уселся. По улице внизу изредка проносились машины. Второй или третий час ночи на дворе. Скоро небо просветлеет, и вот уже в спальню просочился освежающий сквознячок. Он еще раз посмотрел на нее. Что за сны видит она сейчас? Порой ее пальцы слегка напрягались.

Счастлив ли он?

Впервые после долгой-предолгой – представлявшейся почти что бесконечной, – поры жжение под грудью улеглось. Нет больше этого стального, раскаленного прута, что попирает нутро. Все как в то утро, когда он, проснувшись, решил было, что уже здоров – но всего через час, во время прогулки через сады, кошмар возвратился. Что, и теперь впереди маячит одно лишь огорченье? Нет, едва ли… От самого сна Лаиды, такого самозабвенного и доверчивого, исходит милосердие и мир – некая незримая ласковость… Все еще покоясь на спине, Лаида чуть вздрагивает, и что-то бурчит себе под нос неразборчиво, и поскуливает, как собака – собакам ведь тоже снятся подчас страшные сны, любой хозяин это знает. Антонио проводит ладонью по ее лбу – тот совсем взмок.

Тут Лаида открывает глаза.

– Что такое? Что ты делаешь? – вопрошает она сонно.

– Ничего, – ответил Дориго. – Просто слежу за тобой.

В ее голосе – странная задумчивость вкупе со смирением. Ее картавость обретает некий новый, чарующий призвук в атмосфере этой ночи.

– Антонио, я должна тебе кое-что рассказать.

Секунду царит молчание. Никогда еще, как кажется Дориго, этот дом не был столь тих, столь обделен каким бы то ни было шумом.

– В этом месяце, – наконец говорит Лаида, – у меня не было месячных.

– И как ты поступишь?

– Никак. Надеюсь, это будет девочка.