Любовь

столпотворение излучало жизнь и веселье; этакое истинно народное гулянье, нигде – ни намека на нищету, лихорадочную суету и страх куда-либо опоздать. Сами лица людей уже казались менее напряженными, менее тревожными и более яркими, чем в других частях города, даже в самых богатых и современных районах.

Внезапно Антонио увидал впереди себя девушку. На ней были пепельно-лиловое платье из ткани в рубчик, короткий жакет-болеро из той же материи и широкая, по самой свежей моде, юбка. В правой руке она держала объемную кожаную сумку. Девушка шла уверенной, даже повелительной походкой, не покачивая бедрами. Она держала спину прямо и гордо, твердо ступая по тротуару высокими каблуками-шпильками. Ее молодые ноги слегка подрагивали с внутренней стороны, от икр – к щиколотке, и дальше эта телесная рябь уходила куда-то выше, под юбку.

Как и все женщины, девушка время от времени смотрелась в витрины магазинов, хотя отражение было нечетким из-за внутренней подсветки. Она делала это быстро, словно случайно, повинуясь привычке, ставшей инстинктом. Следя за ней украдкой, Антонио пытался понять, что за человек перед ним.

То и дело обрисовывалась ее щека – четкой, уверенно выведенной линией. Прямой нос выдавался вперед, наделяя лицо любопытствующим выражением, прямо-таки как у Пиноккио. Длинные и очень темные волосы были зачесаны назад и собраны в тугой шиньон. Дориго не видел ее рта, но вполне мог представить себе его, учитывая заостренную линию ее подбородка. Он был бы маленьким, твердым и эгоистичным.

Явно – девица из народа, полная народной же физической энергии; тип неброский, из тех, что замечаешь постепенно, открывая поэтапно врожденную элегантность. На вид ей было что-то около восемнадцати.

Помимо мимолетных взглядов на себя в витринах магазинов, она шла с прямой головой, будто смотрела прямо вперед, даже не видя людей, идущих ей навстречу. Антонио замедлил шаг, чтобы иметь возможность продолжать следовать за ней. С самой студенческой поры он не увивался за женщинами на улице и не пытался их остановить, и даже тогда он делал это редко, вероятно, всего четыре или пять раз: не из отвращения, а из-за своей непобедимой застенчивости, ибо он был убежден, что не может быть привлекательным ни для одной. Более того, его немногочисленный опыт такого рода в юности был неудачным. С друзьями Антонио был остроумен и непринужден, но как только он пытался познакомиться с женщиной, его комплекс неполноценности превращал его в явного идиота; он не мог подобрать слова, чтобы что-то сказать, заикался, его голос, в его смущении, звучал фальшиво, жестко, дико. И он прекрасно это замечал – по первому же сошедшему с языка слову, – но ничего поделать с собой не мог.

И теперь Дориго уже не рассматривал всерьез возможность знакомства. Очевидно, девушка принадлежала к совершенно иному миру. Этот факт усилил его интерес к ней, но в то же время обострил чувство непреодолимости барьера. Что он мог ей сказать? Что мог предложить? Как он мог заручиться ее симпатией? Он чувствовал к ней огромное влечение, в этом не было сомнений, и ему было интересно, кем она работает – продавщицей, или моделью, или манекенщицей, или шлюхой. Конечно, существовала и разница в возрасте – и ее он мало-помалу осознавал, куда острее и болезненнее, чем прежде.

Нет, тут решительно ничего не попишешь. Еще пара секунд – и на его глазах это юное чудо исчезнет в каком-нибудь подъезде, в магазинчике или трамвае. И больше он ее никогда не увидит.

И в самом деле, девушка проскользнула в переулок между домами № 72 и № 74. Однако, перед тем как сделать это, она неожиданно обернулась и посмотрела назад. Хотя в тот момент было очень темно, Антонио смог разглядеть ее лицо. Бледная и щуплая, с детским выражением в круглых, удивленных глазах, она показалась ему до ужаса красивой, чуть похожей на знатную испанку.

На мгновение их взгляды встретились. На долю секунды их бытие соприкоснулось – о, как же Дориго хотел поговорить с ней, хотя бы улыбнуться ей! Но смелости ему не хватило. Когда она взглянула на него, на ее лице отразилось полное безразличие. Затем она бесстрашно двинулась дальше по темному пассажу.

Может, последовать за ней? Антонио остановился у входа в переулок, наблюдая, как ее силуэт быстро удаляется от него на фоне света, – проход открывался в какой-то внутренний двор, похоже, довольно-таки основательно освещенный.

Только после того, как молодая незнакомка исчезла в темноте, Антонио осмелился пойти следом. Он добрел до конца улочки и очутился на маленькой площади. Во все стороны от нее расходились улочки и дорожки между рядов старых, ветхих жилищ. Мимо прошествовал рассыльный с подносом, полным пирожных. Пожилая женщина, высунувшаяся из окна на верхнем этаже, чтобы закрыть ставни, с любопытством наблюдала за Антонио. Трое детей, пинавших мяч при свете уличного фонаря, разом обернулись, чтобы посмотреть на него. Из джунглей домов вокруг, с параллельных друг другу лоджий, доносились голоса, шорохи, какие-то неопределимые звуки. Вот, кажется, молоток стучит по куску металла. Аппетитно пахнуло чесночным супом.

Антонио Дориго будто открыл маленькую новую страну, незаметно бытовавшую за рядами постылых домов – неизвестный кусочек Милана, прежде невиданный. Тут, если не обращать внимания на электрический свет и припаркованную у одного из подъездов «Веспу», все, должно быть, сохранилось в том же виде, в каком пребывало одну-другую сотню лет назад.

Антонио хотелось бы пройтись по этим маленьким улочкам. Интересно, далеко ли простирается эта тайная цитадель? Может, тут есть и другие площади? Можно ли пройти район насквозь – и попасть на Виа Статуто или Виа Палермо? Возможно, он даже снова столкнется с той девушкой…

Но, как обычно, он струсил. Он чувствовал себя чужаком. В конце концов, это были чужие дома. Даже узкая маленькая площадь могла оказаться чьей-нибудь частной собственностью. Если бы кто-нибудь спросил его, что он здесь делает, что бы он мог ответить?

И Дориго ушел, смирившись. Он закурил сигарету. Оставалось только гадать, куда подевалась маленькая испанка. Может быть, она жила где-то здесь. Может быть, она пошла на встречу с подругой. Или на свидание. В любом случае их пути разошлись навек.