Любовь

Глава 4

Синьора Эрмелина напомнила о своем существовании:

– Не будете возражать, если мы сперва примерим платье?

– Нисколько, – вымолвил Дориго пересохшими губами. Он-то знал, что Эрмелина, дабы прикрыть свою сводническую деятельность красивыми оборочками, твердила всем, что держит модный бутик. И действительно, в спальной комнате целую стену занимал встроенный шкаф, битком набитый всевозможными платьишками.

Вдобавок ко всему это небольшое развлечение несколько смягчало лицемерие встречи. Существовал закон приличия, и, согласно ему, каждый раз перед отходом к утехам плоти следовало четверть часа поболтать о том о сем в тоне наигранной веселости. После чего, когда все доступные темы были исчерпаны, всегда наступало неловкое молчание; а потом синьора Эрмелина выдавала:

– Ну, ребятушки, думаете, я слепая? Разве же вы не хотите уединиться?

И тогда девушка порой сама проявляла инициативу – брала Дориго за руку, тянула за собой; имитация влечения, никогда не проходившая для него втуне.

Синьора Эрмелина достала «на примерку» шерстяное платье плотной вязки, цвета разбавленного кофе.

– Хорошо держит тепло, – не преминула заметить она.

Без малейшей тени смущения Лаида стянула с себя серый свитер и расстегнула пуговицу на плиссированной юбке в шотландскую клетку, позволив ей упасть прямо к ногам. Подо всем этим добром на ней была черная комбинация. Антонио глянул на ее ноги. Они были стройными, сильными, упругими. Икры развиты, но в них все еще просматривалось что-то юнцовое: никаких твердых бугров мышц, имеющихся почти у всех профессионально занимающихся танцами девушек. Поразила его и убористая округлость рук девушки, встречаемая ныне столь редко, лучащаяся некой подлинно народной энергией, и вместе с тем – непорочностью. В миг, когда, надевая платье, девушка подняла руки, Дориго увидел, что подмышки у нее небритые – странновато для балерины!

– Сидит аккурат по фигуре, – сказала синьора Эрмелина. Лаида молча подошла к висящему на стене зеркалу и стала приводить в порядок длинные волосы – прическу слегка «расстроил» ворот платья.

Подняв руки и стоя к нему спиной, она повернула голову и взглянула на Антонио с едва заметной коварной улыбочкой. Возможно, она отдавала себе отчет, что в этой позе она смотрится крайне выигрышно? Интересно, она это выявила сама, опираясь на безошибочную женскую интуицию, просто-напросто глядясь в зеркало, или же на это ей указал кто-то сторонний? Повернувшись, но в то же время держась лицом к нему, вполоборота, со своей искренне дерзкой самоуверенностью, она спрашивала его, не прибегая к словам: «Ты смотришь на меня? Я отличаюсь от других, тебе не кажется? Я тебе нравлюсь?» – но не беспричинно, не похотливо. Маленькие девочки так смотрят на своих матерей, отцов или братьев, когда их одевают для первого причастия.

Но именно в этот миг в глубинах души Антонио что-то сместилось; прозвучал там какой-то таинственный отголосок – так в обширном и безлюдном поле разносится чей-то далекий, далекий голос, зовущий невесть кого. Сам-то он, конечно, никак не мог понять, что совершается в этот миг; не мог даже предположить, сколь важен миг сей для

всей

его жизни. И вдруг, будто в одном из тех озарений, что срывают вуаль с тусклых отпечатков минувших дней, Дориго вспомнил, что однажды

уже видел эту девушку.

Стояла на Корсо Гарибальди, в Милане, группа старых-престарых домов, опертых один на другой. Этот массив построек был причудливо «перемешан» между собой – не всегда понятно, где заканчивается одна стена и начинается другая, чей вот этот балкон, чья эта башенка-пристройка со слуховым оконцем, куда ведет конкретно вот эта протянутая по воздуху бельевая веревка… В этом квартале дух старого города – босяцкого, а не «синьорского», – проступал особенно неприкрыто и явственно, ибо в других районах против старого Милана велась война. Один старый домовой массив за другим сносили; оставались лишь величественные особняки – мало чем, по сути, отличающиеся от «пышных чертогов» в других городах мира. Все они принадлежали одному безымянно-безликому архитектурному стилю, где во главе угла стояли спесь и гордыня рода человеческого. Но ведь не в них, а как раз-таки в жилищах бедняков находит выражение подлинная душа того или иного народа. Богачи, с их цыганским нутром, неспособны выразить какую бы то ни было тонкость. Бросая на город, будто бомбы, один миллиард за другим, они сравнивают с землей убогие лачуги, стоявшие на своих местах целые тысячелетия, с одной только целью – поживиться, урвать еще немного выгоды.

Но на Корсо Гарибальди, бросая вызов облагороженному окружению, до сих пор держал оборону целый

остров

старинных построек, пускай и обструганный по краю кирками и отбойными молотками. Между домами № 72 и № 74 проход, увенчанный аркой, вел в короткий узкий переулок. На каменной табличке над ним красовалось название: «

Виколо дель Фоссетто

[2]

[Fossetto (итал.) – сточная канава, ливневой желоб.]

».

Вход на эту крошечную улочку до того узок, что большинство прохожих даже не обращают на него внимания. Но стоит пройти десятка три шагов – и переулочек этот раздается вширь, превращаясь в подобие небольшой площади, окруженной ветхими зданиями. Это напрочь забытый уголок Милана – лабиринт палисадников, двориков, извилистых лестниц и подземных галерей, где все еще кипит жизнь. Никто не знает, почему его называют «

Сторта

» – «кривая».

Кто здесь живет? Что творится здесь темными ночами? Это гетто бедняков? Логово преступного мира и порока? Узкие улочки, прорезающие такое скопление домов, редко имеют названия. Ночью свет исходит только от странных маленьких желтоватых лампочек, тускло мерцающих в подъездах. Слышны звуки радио, крики, отголоски ссор, собачий лай, а затем – резко, как по сигналу – полная тишина.

Примерно в сентябре или октябре, несколько месяцев назад, когда вечер окутал город и фонари озаряли улицы потусторонними светилами, Антонио пешим ходом возвращался с работы домой по той самой Корсо Гарибальди, через Кастелло.

Пересекая площадь Фоппа, расположенную недалеко от центра, улица постепенно преображалась, обретая истинно миланский облик. Старинные здания тут тянулись вдоль улицы, а темные подворотни вели во дворы, полные загадок и мрачных тайн. Однако тротуары были полны людей, и ритм передвигающимся толпам задавало не то уныние и отчаяние, каковое можно наблюдать в иных районах Неаполя, – нет,

это