Любовь

Антонио лежал на кровати, под светом лампы, оцепенев от нарастающей тревоги. Он смотрел на две трещины на потолке, напоминающие две семерки, и они казались ему зловещим предзнаменованием, символом нанесенной ему обиды. Так он провел три часа – и вдруг ему открывается подоплека предполагаемой измены. Попытаться позвонить ей? Бесполезно. Она скажет, что только что вернулась. Поехать домой к ней? Но лучше дождаться утра. Если у нее кто-то есть, то завтра в половине десятого он наверняка будет нежиться в постели, отдыхая после ночи любви. И визит самого Антонио не покажется странным. Он, подобно ей, выдумает какой-нибудь нелепый до ужаса предлог. Скажет, что по работе ехал в Университетский городок и решил ее навестить. А что, вполне джентльменский повод.

Какая мучительная ночь! Время тянется ужасно медленно, сон не идет. В половине восьмого он уже на ногах, в восемь вышел на улицу. Хотя это и кажется предельно невероятным, жизнь идет своим чередом: сонное солнце неохотно прорезает лучами мглу, люди снуют между домами, магазинами и кафе, спешат по тротуарам с этими привычно напряженными лицами на работу, в объятия повседневных забот. На углу двое каменщиков громко и сердечно общаются друг с другом. Раскатывают фуры с товарами и лимузины, и ни в небе, ни на земле не сыскать ни одного тревожащего знамения… Очевидно, никто не думал о Лаиде, никто даже не догадывался, что через несколько минут весь мир может рухнуть.

Было четверть девятого, когда Антонио припарковался перед ее домом и взглянул вверх. Жалюзи опущены. Он вошел внутрь. Женщина в шали увидела его из своей маленькой будки, лениво помахала ему рукой. Он поднялся на лифте на третий этаж и с минуту прислушивался в холле, надеясь, что изнутри доносятся голоса. Почему-то все было тихо.

Выждав секунду, он решительно нажал на кнопку звонка. Он мог открыть дверь собственным ключом, но этот способ показался ему более правильным. Никто не ответил.

Его грудь снова превратилась в осиное гнездо; сердце бухало молотом. Он звонил – снова, еще раз, давя на кнопку дольше, чем раньше, дольше положенного, дольше всяких приличий… Ничего!

Палец на кнопке начал ныть. Конечно, другие жильцы будут жаловаться. Звонок отозвался мощным эхом – казалось, все здание завибрировало от него.

Когда, наконец, он попробовал открыть дверь, то уже знал, что это пустая затея, – Лаида оставила свой ключ в замке. Он позвонил в четвертый раз, и ему показалось, что из соседней квартиры доносятся протестующие голоса.

Как сумасшедший, он сбежал вниз. Не останавливаясь, чтобы справиться о Лаиде у консьержки в шали, он побежал в ближайший бар и опустил жетон в телефонный аппарат. Было легко догадаться, что ответа не последует. Если Лаида ответит – ей придется открыть дверь. Но Антонио все еще неподалеку; мужчина, ночевавший с ней, не успеет скрыться. Вероятно, он все еще лежал в постели, обнаженный.

Что Дориго мог сделать? Неужто он снова потерпит поражение? Она, несомненно, придумала бы самое невинное объяснение. Возможно, в этот самый момент, когда он выходит из бара, она победоносно смотрит на него сквозь полоски жалюзи (в этот миг со стороны кровати доносится заспанный голос: «Старикашка отвял? Тогда будь хорошей девочкой, возвращайся ко мне, я тебе тут согрел местечко»).

Он мог бы и догадаться. Когда он позвонил снова, четверть часа спустя, со своего рабочего места, Лаида соизволила-таки откликнуться.

– Объясни, пожалуйста, почему дверь заперта? Я ведь звонил раз десять, наверное.

– Ой, да, что-то припоминаю, будто сквозь сон. Но я никак не могла продрать глаза, понимаешь? Еще и дверь в спальню прикрыла… Решила, что трезвонят соседям.

– Не поверю, что ты не слышала.

– Если бы я слышала – открыла бы, разве нет? Честное слово! Голова трещит. Сама в шоке, как вообще телефон услыхала. Я же гарденала выпила. Сразу три таблетки. А что привело тебя ко мне?

– А зачем ты заперлась на ключ изнутри? И какой тогда смысл в тех ключах, что ты мне дала?

– Пойми, дорогой, с тех пор как Тереза ушла, я боюсь оставаться одна ночью.

Были ли эти оправдания убедительными, реалистичными? Ни капли! Но каждое ее слово было словно волшебное лекарство, облегчающее его муки. Ее голос звучал так чисто и искренне. Просто невозможно было допустить, что Лаида лжет. Даже самому искусному обманщику не удалось бы так убедительно притвориться.

И потом, как же приятно было ей верить. Вера – сладкая слабость. Может, когда-нибудь Антонио перестанет верить, и тогда ему придется сделать страшный выбор. Но сейчас… нет, пока что все хорошо; официально ничего не изменилось.