Любовь

Он иногда находил сводную программку, проверял – и почти никогда ее слова не находили подтверждения. Когда он упорствовал, задавая наводящие вопросы, дело неизменно заканчивалось бурной сценой. В общем, ее жизнь балерины была окутана непроницаемой мглой. Но в прошлом она, несомненно, была балериной – она знала слишком много подробностей из быта «Ла Скала», ей были знакомы многие имена и обычаи, она правильно называла даже поставщиков трико и балетных туфель. И все же Дориго заподозрил: какое-то время тому назад Лаида все же ушла из «Ла Скала». Мысль, что Лаида рассталась с профессией балерины, доставляла Дориго чуть ли не боль. Звание балерины «Ла Скала» придало бы ей такую значимость и весомость; уж с ним-то никто не записал бы ее в простые «девицы по вызову». С ним она – вольная артистка, а не юная проститутка; в общей панораме Милана такой вполне найдется место, ведь сама Лаида – это одушевленный Милан, исчерпывающее его воплощение и изящно-дерзкое знамя, животрепещущее над нескончаемой перспективой крыш и печных труб, церквей и заводов, над тихими двориками и старыми палисадниками, поверх суеверий, убогости, упадка и праздности. И, однако же, скапливается очень уж много противоречий и неясных мест в ее образе. Среди прочего – и такое: разве может танцовщица из всемирно известной труппы «Ла Скала» развлекать толпу в «Дуэте» номерами пикантного содержания? Немыслимо, чтобы про такое не узнали; немыслимо, чтобы конкурентки за место Лаиды не сдали ее с потрохами дирекции. Теперь Антонио сомневается даже и в том, что по-настоящему увидел ее на сцене в «Ла Скала» во время репетиции «Вечерней звезды» в образе Гоблина. В тот момент он ничуть не усомнился, что это была именно она – но ему ли не знать о силе, какой обладает самовнушение! Ведь так легко спутать одну девушку с другой – тут дело и в прическе, и в гриме, и в костюме. А тогда, на этой репетиции, все балерины были причесаны одна другой страннее. Как объяснить хотя бы тот дикий факт, что Лаида, если это и впрямь была она, не удостоила его даже взглядом, посмотрев на него так, словно его там вообще не было? Как объяснить, что приятельница, подошедшая к так называемой Лаиде, назвала ее Мацца, тогда как ее реальная фамилия – Анфосси? Как объяснить – если только верить синьоре Эрмелине, – что, с одной стороны, к ней Лаида действительно пришла в день репетиции ровно в четыре, а с другой – чуть ли не в это же время Дориго видел ее – или полагал, что видит, – танцующей в хороводе злых духов? И еще одно воспоминание: после того как состоялась премьера, Дориго получил от штатного фотографа «Ла Скала» снимок группки из девяти Гоблинов в сценических нарядах; но сколько ни ломал глаза, разглядывая его, он так и не нашел на нем Лаиды. Ну да, в костюме и гриме Лаида вполне могла оказаться неузнаваема. Девушек, смахивавших на нее, на снимке было по крайней мере две. Пикантнее всего вышло вот что – когда Дориго какое-то время спустя показал эту фотографию самой Лаиде и спросил: «Послушай, покажи же в конце концов, где здесь ты!» – она, сыграв в обиду, ответила: «Ах, так вот как ты меня любишь! Даже не можешь меня узнать!»

Все эти неясности, отвергаемые Лаидой с апломбом и без тени затруднений, ныне снова всплывали в числе разных других мелочей, доказывавших, что она больше не работает в «Ла Скала». И одна только загадка так и не находила объяснения: каким таким образом после того, как прошла премьера балета и Антонио позвонил синьоре Эрмелине, чтобы снова встретиться с Лаидой, Эрмелина шутливо заметила ему:

– Я вас поздравляю, Лаида сказала, что видела вас в ложе – той, что у самой сцены. Она говорит, что вы сидели один-одинешенек.

Это было действительно так – генеральный директор театра выдал ему пропуск в собственную ложу, и там он оказался в полном одиночестве. Приходилось начисто исключить, что Лаида посетила спектакль и видела его из партера или какой-нибудь другой ложи: в силу своей стеснительности он держался слегка в глубине, и поэтому его можно было видеть только со сцены или из двух-трех лож, висевших напротив. Возможно, у Лаиды среди балерин «Ла Скала» была какая-нибудь подружка, которая держала ее в курсе всего, что происходит? Чтобы унять, наконец, любопытство, он мог бы справиться прямиком в самой балетной школе – конечно, ему бы не отказали в этой мелкой любезности. Но теперь, когда балет больше не шел в театре, у него не осталось никакого предлога, чтобы посетить сценическое управление или балетную школу. А приход туда с конкретным запросом возбудит известное недоумение, и он уже знал заранее, какой дали бы ему ответ: ему сказали бы, что Аделаида Анфосси в труппе не числится. Могли бы еще, пожалуй, добавить: «Вы с этой прохвосткой ухо востро держите… Мы уволили ее три года тому назад, по весьма деликатному поводу – о, о таком лучше не говорить». Да, ему сказали бы что-нибудь в этом духе, как пить дать. И для него, для Дориго, такой результат был бы куда хуже, чем просто никакой. Нет уж, лучше обойтись без расследований и сохранить душевное спокойствие. Все равно Лаида наверняка изобрела бы какую-нибудь новую басню – с ней до правды не докопаешься никогда.

Она еще рассказывала о том, что вместе с «Ла Скала» ездила на гастроли, побывала в Германии, в Англии, в Южной Африке, Египте, в Москве и даже в Нью-Йорке, где ее завлекли сниматься в эпизодической роли в какой-то фильм. Но если выспрашивать у нее подробности, то она не помнит ничего, и, если спросить, где она там проживала, она тоже не может ничего ответить. Зато ей известна масса подробностей о самых модных гостиницах Италии: какой город ни назови, она знает там в первую очередь отели высшей категории. Как это объяснить? Предположить, что «Ла Скала» так заботилась во время гастролей об удобствах для труппы?

– Ах, ну конечно же нет, просто я селилась отдельно – и доплачивала разницу…