Любовь

И тут ее лицо искажается от ярости, и она с трудом берет себя в руки, чтобы как-то сдержать марку перед клерком (ведь она считает, что это крайне необходимо, ха-ха-ха!). Ей отчаянно хотелось обрушить на этого мерзкого старика, ее псевдодядюшку, все ругательства, какие только известны, и высказать ему в лицо, кто он есть на самом деле. Но что делать в сложившейся ситуации? В кошельке пусто. Просить у Марчелло? Но ведь она и сама время от времени наверняка перебрасывает Марчелло мелкие суммы, выдавая это за займ. Она в ярости и чувствует себя униженной. Она замечает, что клерк – это была дамочка, но пусть, допустим, ее на посту сменит парень, – все понял и теперь смотрит на нее с высокомерным отчуждением, какого раньше не позволял. Стало очевидно, что она – из «этих», а вся история с работой и фотографиями – всего лишь наивное оправдание. И действительно, как только она говорит, что задержится в гостинице еще на сутки, портье сообщает, что ее номер уже занят и свободных комнат нет. Когда она, возмущаясь, начинает уговаривать портье, тот с сальной улыбкой говорит:

– Право, синьорина, не знаю… Разве что оказать вам личную услугу… Если только на одну ночь, мы могли бы оборудовать для вас место на последнем этаже… Там рядом с моей комнатой есть свободное помещение…

Какой поучительный урок! Неужели она считала Антонио полным дураком? Да, он влюблен в нее, в потаскушку этакую, но он не позволит ей вытирать об себя ноги. Антонио сладострастно продумывал каждую деталь воображаемой мести, внедряя в нее свои фантазии о триумфе, но осознавал, что никогда не решится на такое. Все это происходило, как у человека, представляющего себе ужасные вещи, катастрофы, землетрясения, кровопролитные битвы, опустошительные эпидемии, неспособного ничего из вышеперечисленного устроить. Конец света – лишь в воображении. Да и при мысли о том, что он никогда ее больше не увидит, его охватывала невыносимая тоска. Нет, он готов был на все, лишь бы избежать этой муки. Как он будет жить без нее? Лаида была для него всем: жизнью, кровью, светом солнца, славой, богатством, воплощением всех мечтаний. Даже одно ощущение того, что ее пес сидит у него на коленях – к счастью, уснув, – доставляло ему радость. Ведь этот зверек принадлежал Лаиде, и одно его присутствие рядом давало надежду на встречу с ней самой, пусть мимолетную. Этот проклятый песик – непоседливый и упрямый, но в то же время очаровательный, как и его хозяйка, – служил залогом их скорой, желанной встречи.

Официант наконец-то вернул сдачу. Было без десяти два. А вдруг спустило колесо у «Спайдера»? Он резко поднялся из-за стола. В зеркале отразилось его осунувшееся, мрачное лицо. В таком виде Дориго вызывал разве что жалость, да и то – зряшную.

Шины оказались целы. В 14:05 он уже переехал на площадь и припарковался. Но оставаться в машине не было сил – солнце палило нещадно. С песиком на руках он вышел из прогретого салона.

В центре площади зеленел прямоугольный газон. Он отпустил собачку погулять на поводке. Вокруг было немного народу, но даже эти редкие прохожие раз за разом останавливались, очарованные миниатюрностью и миловидностью песика. Вот уже двенадцать минут третьего, тринадцать. Наконец-то! Сейчас, сейчас она появится, и они уедут вместе. Она будет рядом, солнце будет светить им, они будут одни на трассе, впервые в жизни у них будет что-то похожее на свидание, и никто им в этом не помешает. И он поговорит с ней, он давно решил, чего бы это ни стоило, дальше так продолжаться не может. Эта постоянная нервотрепка и неназначенные встречи, невозможность дозвониться, любовь, оплачиваемая по минутам, по двадцать тысяч за подход. Как только они окажутся в машине, им будет плевать на всех: на кузена Марчелло, на ее родню, на шпану из «Дуэта», с которой Лаида танцует вечерами, на тетушек-сводниц. Они будут одни среди бескрайней долины. А ведь раньше он не мог заговорить с девушкой, открыть ей душу, никогда: язык словно отнимался. Но сейчас чаша его терпения переполнилась, и он должен сказать ей все, чего бы это ни стоило. Да, это вопрос жизни и смерти, иначе он просто не выдержит.

Солнце припекало до того сильно, что Дориго взял Пиччи на руки и отошел на обочину дороги, где фасады домов отбрасывали хоть немного тени. Два семнадцать. Через минуту или две. В его возрасте, с нелепой собачонкой на руках, стоять здесь и ждать девушку по вызову – пока он обедал в ресторане, вероятно, уже переспавшую со своей реальной любовью и со своей реальной любовью долго и громко ржавшую над ним, идиотом, готовым снести все ее оскорбительные выкрутасы… Господи, да ведь в этот самый момент она может смеяться над ним, гордо восседая на биде, пока ее любовник смывает под душем пот. Может, смеется, а может, и нет. Она ведь могла и не наврать ему. Да точно ведь не наврала – у такой девушки, как она, никогда не хватило бы умения… Значит, все правда. Правда, правда, ничего, кроме правды. Но зачем заставлять его вот так ждать посреди улицы с песиком на руках? Неужели она была о нем такого низкого мнения? Зачем так унижать его? Если бы его партнеры знали, если бы его друзья могли его видеть… Это из-за вонючей собачонки ситуация стала такой нелепой. Два двадцать пять, опоздание уже на десять минут. Ну и зачем ему это все? Пятьдесят лет Антонио Дориго, он серьезный, воспитанный человек, в уважаемых кругах вращается… нет, нет, он – дитя, он – одиночка, с ним чудовищно обошлись, унизили крепче некуда. Никто не знал о его горе; никто в мире, даже если бы знал, не пожалел бы его. Пес доставлял массу хлопот; ему надоело, что его носят на руках, и он захотел слезть. Как можно жалеть такого идиота, как Антонио Дориго? Над таким – только поржать. Даже самые лучшие его друзья поржали бы.

Тут-то и прикатил вдруг мотороллер Марчелло с Лаидой на заднем сиденье.

– Уже без двадцати три, – заметил Антонио.

– Так ведь я же здесь, – самоуверенно откликнулась она, не принимая упрека.