Любовь

Краем глаза Антонио подметил, как стрелка часов скакнула вперед. Двенадцать девятнадцать. Она никогда больше не появится, никогда больше не позвонит, канет в туман с другим мужчиной, с целым выводком неведомых мужиков, молодых, очень в себе уверенных. Может быть, оптимальный выбор для фасада – это голая стена, спрофилированная по вертикали? Ему-то что до этих стен! Ну куда, куда она пропала – интересно, там, где она сейчас, есть телефон? Есть ли справочник, чтобы отыскать нужный номер? Хотя где Лаида – и где справочники!.. Разговоры о фасаде безмерно досаждали ему, причиняли почти физическую боль, но все же он поддерживал их, но перемежая речь тягучими, как патока, паузами. Что там у нас на часах? Двенадцать часов двадцать минут. Лаида больше не позвонит. Да существует ли она, эта Лаида? Существует ли девушка с таким диким именем? Скорее всего, ее никогда и не было. Она существовала раньше, но теперь ее больше нет. То есть она, конечно, есть, но она далеко, неимоверно далеко. Сейчас двенадцать часов и двадцать одна минута; вновь щелкнула треклятая стрелка – вот, теперь и он услышал. Ну все, кончен бал…

Под каким-то предлогом он оставил Марони и Бэлзу дискутировать о фасаде, а сам закрылся в своем кабинете. Оставшись в одиночестве, он испустил тяжкий вздох. Как трудно владеть собой в присутствии остальных, да еще и смеяться, шутить при этом. Сейчас, по крайней мере, не было опасности, что он не услышит телефонного звонка. Он зажег сигарету, сделал две затяжки и выбросил ее. Показалось, что сейчас уже полночь – такая вдруг воцарилась темень в душе. Это все – безумие, это смешно – попросту

недостойно

человека его уровня. Такие треволнения – из-за проститутки? Были дни, когда ее и красивой-то язык назвать не поднимался. Так, дурнушка, пусть не образина, но просто – девушка, по которой взгляд скользит равнодушно. Дориго уцепился за эту утешительную мысль. Она – не красавица. Так себе, честно говоря, девица. Нечего перед такой выстилаться.

Однако же она была ему нужна. Он истосковался по ее живому, одухотворенному личику, по ее энергичности и по тому, как Лаида, не испытывая ни капли стеснения, если стояла жара, усаживалась и приподнимала юбку, обнажая ляжки до самого паха, демонстрируя эту отчасти юношескую способность подарить себя первому встречному, что свойственно любой девочке, которой внушили, что это, мол, такая игра и никакого вреда от этого не будет; и в этой открытости почему-то чувствуется гораздо больше невинности и целомудрия, чем в деланой чопорности воспитанниц хороших школ. Целая толпа безымянных теней – фон ее образа; там и мужчины, и женщины, и она сама принадлежит этому фону; там косые лучи света, падающие на узкий подиум для показа модных платьев, там же – двусмысленные телефонные звонки и гонки на страшной скорости по автострадам, на крутых лимузинах разных сынков богачей, что выжимают сто шестьдесят в час, а потом обнимают ее правой рукой за голову и залепляют ей долгий поцелуй туда, в затаенную глубину миниатюрных уст. И эта ее манера появляться на дорожке, шагая мелкими шажками, полными одновременно и неуверенности, и гордости собой, как у рыцаря, вторгающегося в какое-нибудь там логово дракона, – этот вызов, это умение что-то сказать и одновременно не сказать ничего, этот профиль, из тех, что публикуют в альбомах художников девятнадцатого века, где разом видны и плебейство, и благородная порода, и пол, и семья, и история, куда ж без нее… Эти округленные глаза, то замершие, то испуганные, то дерзкие и жесткие, то веселые и доверяющие, словно у крестьяночки, что идет на мессу, и эта ее манера продавать тело так, словно это некий модный спорт, специально для нее придуманный; и это чинное достоинство в постели, запрещающее расслабляться в ответ на зов плоти, и полная самоотдача, замаскированная под сдержанность, и эта торговля собой – просто невинный кастовый ритуал, диктующий беднякам отдать свои мощи богатеям, пусть наслаждаются… Эта жажда жизни – глупая, сумасбродная, готовая прогнуться подо все; податливость – как жизненное кредо бесчисленных молодых дурочек… Это ее произношение с картавым «р», запоздалый, увы, рецидив некоего аристократического происхождения, заблудившегося в сырых извилистых коридорах ветхих палаццо, среди суетящихся слуг, рыщущих с факелами в поисках потерянной наследницы…

Телефон таки зазвонил. «Это не она, – сказал себе Дориго, – наверняка не она».

– Алло, – донеслось из трубки. Неспешный, усталый, полный подозрительности ко всему миру – такой нетипичный для девушки, только-только подступившейся ко второму десятилетию своей жизни, – голос…

– Здравствуй, – сказал он.