Любовь

«Поторопись, Инес, тебя ждет джентльмен. Какой джентльмен? Да ты знаешь, что знаешь его, он тот, кто всегда приходит в это время суток, не сдерживайся, заставь его излить душу, если понимаешь, о чем я». Наконец-то в высших сферах забрезжил рассвет, и, может быть, небо чистое и голубое, но, может быть, на нем еще облака. В любом случае с того момента, как встает солнце, начинается проклятый рассвет, но город не знает. Он никогда не узнает об этом: дома темны, закрыты ставнями и спят, а немногие, очень немногие, пока еще не проснувшиеся, ощущают что-то почти божественное на мгновение – всего на долю мгновения, потому что потом приходят сон, заботы, распорядок и тусклый, вялый свет рассвета над большим городом; но так ли он на самом деле велик? Смешно, но по всему миру ведь есть сотни таких же, только побольше. В мансарде свет пробивается сквозь щели, как бы напоминая: дело не шутка, рассвет, хочешь ты того или нет, настанет. Обнаженная девушка смотрит на мужчину, купившего ее на одну ночь. Она видит его удовлетворенным и спящим с полуоткрытым ртом, похожим на крышку канализационного люка на улице. А свет из щелей напоминает ей о мерцающих свечах у алтаря Богоматери Скорбящей, где она преклоняет колени на утреннем морозе; она молилась там – да-да, она самая, что удивительного? – молилась со слезами на глазах за своего возлюбленного, за свое будущее, за свой дом; священник, слоняющийся по нефу, лукаво наблюдал за ней, не теряя, однако, своего церковного достоинства; царил запах ладана, и не отпускало никак то ощущение, что вокруг дома, прилепившиеся один к другому, серые, полные человеческих жизней, этакие огромные театральные занавесы, сдвинутые вплотную к маленькой церкви девятнадцатого века. Из-за черных чешуйчатых стен, из-за того, что ей было больно стоять на коленях, она чувствовала себя очищенной, несмотря на ночь, проведенную во власти неизвестного покупателя, а на самом деле – из-за того, что проституция влечет за собой личные жертвы. Ее мать ждет дома, больная, возможно, смертельно; болит там, внизу, каждую ночь, и повсюду – черные формы стен, отблескивающие темными бликами. Бледно-лиловые огоньки пляшут-бегают по приборной панели новенькой спортивной машины, и вот очередной покупатель кладет руку ей повыше колена – просто так, по рассеянности, как бы пробуя товар, и поддерживает глупый разговор: «Знаешь тот анекдот о парне с синдромом Туретта? Совсем мелкий пацан, входит как-то раз в гостиную, а там сидит его благочестивая мамаша в окружении таких же подружек-матрон, и вот он ка-а-ак выдаст…» Иногда на рискованном повороте водитель лихачит; чуть не врезался в такси, но все равно выжал полный газ, третью скорость – это ведь, в конце концов, круто, иметь власть над механической силой. А ведь и вправду что-то есть в этом типе – только бы у него не разило луком изо рта. Тут она почувствовала, что левый чулок лопнул где-то под коленкой, и потянуло грязно выругаться – они ведь стоят целое состояние в наши дни, чулки эти. Тот синьор, полковник в отставке, что живет этажом выше и дважды в день выводит свою дворнягу, – он всегда смотрит на нее, когда они сталкиваются на лестнице, да

как

смотрит, боже ж ты мой! Конечно, из-за этих туфелек на высоком каблуке – икры выпирают, а взгляды прилипают, она ощущает их на себе, как какую-то липкую паутину; господи, зачем же ты создал мужчин такими свиньями?..

В школе сестра Селеста всегда говорила ей: хватит смотреть на себя в витринные стекла – это грех. Но была зима, и по ту сторону стекол проспект полностью занесло снегом; царила удивительная, неслыханная тишина, а уличные фонари горели, один за другим, насколько хватало глаз, и в ту ночь машин было очень мало, а на старой, изношенной лестнице на каждом этаже горели тусклые лампочки – хотя на третьем их кто-то вывинтил, – и их свет сообщает о стольких ужасных вещах, о господи. Все эти темные стены, лужи, загадочно припаркованная машина; а в подвале – странная «лаборатория», вечно туда-оттуда шастают странные люди; а еще эта кошмарная «фотостудия» на первом этаже, проявляющая сомнительные снимки, и гротескное переплетение дымоходов на крыше, и помраченные дворы, кто-то постоянно ссыт в углу, время от времени из соседнего дома доносится щелчок щеколды; вот табличка на доме, где жил миланский патриот, герой Сопротивления – и факт его жизни тут кажется единственной определенной константой, а все остальное неведомо, напрочь неведомо. Вечерний диспут в рюмочной меж двух двориков, вся эта жизненная пена, что бродит и булькает – суть всего этого неизвестна; до нее ни за что не докопаться в этом приглушенном гуле…

А пока что снова спускалась ночь, кое-где вспыхивали огни, но сверху все дома были еще темны, и можно было хорошо разглядеть их мрачные смурные профили в ореоле копоти. Дориго вглядывался в край зловещей темной ямы – именно из нее явилась Лаида, из этого непонятного царства, и некий голос внутри Дориго, не голос даже, а какой-то глубинный отзвук, взывал к нему.

«Что за чепуха!» – упрекнул он себя безмолвно. Он отпустил занавеску, позволил ей упасть на прежнее место, отвернулся от окна и поглядел на часы. В этот момент распахнулась дверь ванной и вошла Лаида, подбирая наверх волосы – великолепные в своей черноте, стянутые в плотный шиньон. Несомненно, она была здесь «плохой девочкой»; но она, без помады на губах, только и спросила у него:

– А ты чего до сих пор голый стоишь?..