Любовь

Глава 6

Кем она была? Куда держала путь? Во что вкладывала надежды? Что толкало ее вести подобную жизнь? Такая свежая, такая живая, такая настоящая… Родись она в семье, подобной той, где произвели на свет Антонио, разве попала бы она в лапы к Эрмелине? Что за скорбное детство стояло у нее за плечами? А может, ею двигало просто остервенелое желание свободы, жажда бунта, тоска по красивым тряпкам, сладостное стремление унизиться, сойти насмарку, продать себя, отдаться чьим-то безымянным вожделениям, испытать сладость падения?

Пока Антонио одевался, погрузившись в то особое душевное состояние, тоскливо-безмятежное, что всегда приходит на смену выплеску чувств, он отдернул занавеску из муслина, защищавшую окно от нескромных взглядов, и выглянул наружу. Высоко, оказывается – а снаружи и не скажешь…

Внизу, под ним, простерся Милан, откуда Лаида была родом. Дома с балкончиками, снабженными кошачьими лазами, горшечные цветы, распустившиеся в разгаре мая, нижнее белье, свисающее с веревок, и голос молодой девушки, распевающей что-то без умолку; вот слышна ужасная ссора между

ним

и

ей

– в ход пошли такие слова, что и приводить их стыдно… Солнце освещает сад «знатного» дома, слегка согревая его желтоватые стены с гербами. Точильщик ножей и ножниц выкрикивает, бредя по улице, однообразный клич, медленно приближающийся, минует тротуары, и вот его уже след простыл – хотя, казалось бы, только-только прошел! Из-за поворота тут скрежещет трамвай, а хищный взгляд неприятного с виду бухгалтеришки упирается то и дело в затылок его только-только вступившей в совершеннолетие секретарши, и он, этот скользкий прохвост, хищно облизывается. Коммунальные дворы-колодцы блестят от дождя, как черное стекло. Граммофон, выставленный в окно седьмого этажа, предоставлен сам себе – и повторяет, заевший: «Та-а… та-а… та-а… та-а-а»; некому за беднягой присмотреть – уж лучше бы швырнули его, этакую бесполезную вещицу, об стенку над диваном! А в половине двенадцатого утра, после закрытия зернового рынка, придет синьор Марсильяни из Борготаро и спросит, куда подевалась «ну та, знаете, белобрысая такая…»

Вот снует грузовичок, развозит бобины крашеной пряжи. На этот раз босс в очень плохом настроении, и одному богу известно, куда сгрузить это дамское барахло. «Да лишь бы ты его не выбросила, прелесть моя… Ты тут кем трудишься? Горничной? А запиши-ка вот этот номерочек, раз ты такая недоверчивая, но за одной вещью ты уж проследи: чтобы все было чисто. Духи не имеют значения, но мыло и зубная паста – имеют; в подземном переходе Карминати все дела обстряпываются под покровом темноты, так что остается полагаться на нюх…»

Вот скрипит какая-то дверь, слышны оправдания: «Нет, мама, я была у Норы, и мы слушали пластинки, и она все болтала и болтала… Да, я поэтому запоздала, зато моя выручка – три тысячи за вечер. Продала цветы, и еще то, и еще это, ты ж понимаешь, не строить же из себя святошу – смысл-то весь в том, чтобы окрутить какого-нибудь старикашку, у кого деньги водятся, если его как следует потрясти… Мильха одного такого обчистила прошлой осенью, и это был сущий кошмар, хоть вешайся, но зато ей досталась норковая шубка, ты же ее видела, правда?»

А вот лифт скрежещет, двигаясь вверх и вниз, и в кабине мужчина вдруг хватает женщину за подбородок, яростно трясет – раз шесть-семь, затем сжимает, потом снова трясет, и она смотрит на него в ужасе, пока он говорит: «А теперь хватит выпендриваться, голубушка, ты мне отдашь двести баксов, как миленькая, а если вдруг вздумаешь опять строить из себя непонимающую, так мы тебя так изуродуем, что и даром никому не будешь нужна, ясно?» И тут же мощная пощечина, от которой кажется, что лицо сейчас лопнет, и ты падаешь на пол кабины, и если не повезет – тем хуже для тебя, зато быстрее поумнеешь; а иногда он еще и вытаскивает ремень и отстегивает тебя по заднице, и остаются такие следы, что целую неделю не можешь выйти на работу, а то и дольше, если достанется по бедрам…

А вот и шофер инженера Каспарри, он каждый вечер находит себе новую, откуда только деньги берутся на эти развлечения? Страшен как черт, а ведь говорят, что она, синьора Каспарри, похожая на ангела, на маленькую Мадонну, ночами рыдает от ревности, зная, что он в это время пьет шампанское с девицами; но что она может поделать? Пристрастие к нему – это как болезнь; у инженера-то механика давно уже плохонькая… Кстати, о механике – в яме на станции техобслуживания автослесарь то и дело поднимает глаза, наблюдая подбрюшья, промежности и прочие интимные части автомобилей, всех этих «Сейченто» и «Дефиченто» (по сути, между ними нет особой разницы), покрытые непристойными корками грязи – и ему так не терпится поскорее убраться отсюда; и в промежутках между колесами он то и дело глядит на часы: без четверти шесть, без десяти шесть…

В конторе фирмы «С.Н.А.Д.Л.», в темноте, звонит телефон – в этот час он трезвонит шесть-семь раз, это слышно во всем огромном здании; по-настоящему безнадежный звук – примерно до половины четвертого. Прошло уже около недели с тех пор, как было обнаружено расхождение в тринадцать миллионов долларов. Звонок проходит и в контору фирмы «Т.Е.Т.Р.А.М.», но там разговор состоялся-таки: «Нет, говорю же тебе – ни за что». Говорящий невозмутимо смеется, не вынимая сигары изо рта: «Если надо, повторю “нет” еще три раза. Я специально послал тебя. Очень надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть о том, что я сделал, учитывая все те расходы, что понесли за твой счет». Он говорит о делах, а мысли его далеко – мысли витают вокруг черных колготок на ногах у одной особы и вызывают напряжение в промежности, но это же нелепо, у него есть жена и дети. Колготки-то ладно, а каблучки… вульгарное «цок-цок-цок» каблучков по лестнице, бедрышки при ходьбе так и перекатываются – их сладкий вес подчиняется закону всемирного тяготения…

А с балюстрады шестого этажа свешивается женщина, выпучив глаза и выпятив живот, – она ждет

его

, но

он

все никак не приходит…