Страница 99 из 193
Саша увлекся Лерой Халисовой, хотела сказать Оля. Это моя одноклассница, темненькая такая. Она меня терпеть не может, и я ее тоже. Я отбила у нее подруг, главных стервочек десятого «А». Меня они бесят, но приходится с ними общаться. А еще мы создали «группу ненависти», посвященную Ане Красун. Ну, той самой Ане из одиннадцатого «А», Сашиной однокласснице. Она всем нам надоела до чертиков.
Вслух же Оля сказала:
– Все хорошо.
Мама поставила перед Олей чашку какао.
– Пойду телевизор смотреть, – объявил папа.
– Мам.
Когда папа ушел, Оля протянула маме медицинскую карту.
– Это ведь не моя карта. Тут написано – 1972 год рождения. Это же не я.
– Ошибка! – мгновенно ответила мама, даже не открыв карту.
Как-то слишком быстро. Как будто она ждала этого вопроса.
– Это твоя карта, – добавила мама. – С годом рождения просто напутали.
– На двадцать лет?
– А что не так? В цифре ошиблись, не стали исправлять. Оленька, на тебе лица нет. Ты из-за этого так переполошилась? Тебе нельзя волноваться.
В этот момент что-то внутри оборвалось. Как будто перерезали трос, и Оля в тесном лифте полетела вниз, в темную бездну.
Мама никогда не расскажет правду. Бесполезно даже спрашивать. Оля встала со своего места, чашку с недопитым какао поставила в раковину.
Она заперлась в своей комнате. Включила компьютер, дождалась загрузки. Она смотрела на экран, но видела лишь расплывчатые силуэты. Так она просидела довольно долго, невидящими глазами глядя в монитор. Родители стучали (мама, кажется), просили открыть, но Оля не реагировала. Оля слышала их голоса из гостиной. Они о чем-то довольно громко переругивались. Наконец мама сдалась, и в спальню постучался папа.
– Оленька, открой.
И Оленька открыла. И папа рассказал обо всем. Оказывается, у Оли была старшая сестра. Ее тоже звали Олей Дубровской. Она родилась в 1972 году и умерла от порока сердца в пять лет. Это ее фотографии Оля нашла в ящике.
– Почему не рассказали о ней раньше? – спросила Оля.
– Ты только не обижайся, – ответил папа. – Мы хотели как лучше. Тебе нельзя волноваться. У нее был тот же диагноз, что и у тебя. Порок сердца. Коарктация аорты. Мы ее потеряли. Не уберегли. А тебя потерять не можем. Мы тебя любим.
– Пап, уйди, пожалуйста.
– Я все понимаю. Хорошо. Тебе что-нибудь нужно?
– Мне нужно, чтобы ты ушел.
Папа вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь. Оля же легла на кровать прямо в домашнем халате. Не прошло и минуты, как она забылась глубоким, но тревожным и дерганым сном. Ей снилась маленькая старшая сестра, так и не ставшая взрослой. Оля Дубровская номер один.
Всю субботу она проспала. Проснулась уже ближе к вечеру, поела маминого супа, вернулась в спальню и снова заснула.
А в воскресенье ее разбудил отчаянный стук в дверь. Оля кое-как вылезла из-под влажного одеяла, наморщив нос из-за прелого запаха немытого тела – Оля была в душе позавчера. Часы показывали 8:05. Шторы были плотно задернуты, но Оля знала точно – за окном темнота. Кругом темнота.
Мама, не переставая, стучала в дверь.
– Ну чего тебе?
Оля открыла дверь и так и застыла на пороге. Мама в коридоре была не одна. Рядом с ней, какая-то очень злая и расхристанная, в мятой толстовке, явно домашней, стояла Света Фирсанова.
– Тут вот к тебе подруга, – сказала мама, отступая в угол.
– Здрасть.
Фирсанова бесцеремонно зашагала к компьютеру, усадила себя за стол, как будто это была ее комната. Как будто свою, а не Олину розовую пижаму она рассеянно скинула на пол.
– Свет, что происходит?
– Ты серьезно? – не оборачиваясь, спросила Света. – Ты прикалываешься? Ты реально прикалываешься? Где у тебя компьютер включается?
– Зеленая кнопка. Я вчера весь день спала. Приболела.
Наконец Фирсанова включила компьютер.
– Дубровская, ты присаживайся. Возьми стул. Работы предстоит до фига.
– В смысле?
– В смысле, в смысле. В коромысле! Чё ты заладила? Тут такое случилось. Я тебе сейчас все расскажу, и не дай бог ты сопли распустишь. Вот не дай бог!
25
26 января, в понедельник, одиннадцатый «А» пришел в школу не в полном составе.
Едва переступив порог, с рюкзаком за плечами и сменкой в руках, Саша понял: что-то не так. Он переобулся, повесил куртку в раздевалке – ощущение беды не отпускало. Только он вышел из раздевалки, как его поймала Люда Евдохина, староста их одиннадцатого «А».
– Сашка! Пошли на второй этаж в кабинет истории! Нас и одиннадцатый «Б» собирают на классный час!
Евдохина, расхристанная, запыхавшаяся, словно бежала стометровку, излучала тревогу. Обычно спокойная и рассудительная, сейчас она являлась человеческим воплощением пресловутой красной кнопки. Тут только Саша понял, что не так – слишком тихо. Прежде по вестибюлю носилась, оглашая пространство громким визгом, малышня. Теперь же они все словно куда-то подевались. Школа вымерла. Было так тихо, что Саша слышал, как к вискам приливает кровь.
– А что случилось-то, Люд? – спросил Саша, пытаясь догнать старосту, которая с фантастической скоростью зашагала по направлению к лестнице.
И тут она так резко остановилась и обернулась, что Саша чуть в нее не врезался.
– Как что? Как что? Зарубин, ты что, в танке? Аня Красун умерла!
Это что, шутка? Розыгрыш? Постановка? Бред какой-то! Кто тогда будет петь на концерте Восьмого марта? Люда зашагала по линолеуму, отстукивая время громкими каблучками. Нет, серьезно. Этот бред надо прекратить. Раз уж проснуться не получается.
– Евдохина! – Саша похлопал Люду по плечу. – Я не понял, что случилось с Аней?
Люда остановилась.
– Зарубин, ты дурак? Красун умерла.
– Но как?
– Покончила с собой!
Ужасная новость оглушила Сашу до такой степени, что ему стало физически больно, как будто в самом деле кто-то ударил его по голове. Он бежал за Евдохиной, даже не пытаясь ее догнать, а перевести дыхание смог только тогда, когда они зашли в кабинет и он сел на свободное место возле стены. Аня Красун умерла. И не просто умерла, а ушла из жизни добровольно. Покончила с собой. Какая-то часть Сашиного сознания смогла воспринять эту информацию, но целиком в его голову она не поместилась.
– Уважаемые ученики одиннадцатого «А» и одиннадцатого «Б», – сказала Тамара Васильевна, биологичка, классная руководительница одиннадцатого «А».
Она подбирала слова, словно камешки, из-за чего ее речь звучала неуверенно.