Страница 48 из 193
На похороны Красун Саша не пошел, сочтя это лицемерием. В четверг, после трех дней отдыха, он вернулся словно бы не в свою школу, а в другое учебное заведение. Любопытно, отметил он, как смерть все меняет. Меняет и наделяет смыслом любые, казалось бы, самые обыденные вещи. Например, новогодний школьный концерт, где покойная Аня спела аж пять песен, оказался прощальным.
На алгебре в кабинет зашла Тамара Васильевна, классная руководительница.
– Не вставайте, ребят, – заговорщическим шепотом попросила она, когда по классу пошла волна, – не вставайте. Я на минутку. После уроков зайдите в кабинет биологии. Потише, пожалуйста. У нас будет классный час. Семенов и Авдеева, РАЗГОВОРЧИКИ! Как вам не стыдно болтать, когда ПОГИБЛА ВАША ОДНОКЛАССНИЦА! На классном часе мы посмотрим с вами новогодний концерт. В знак памяти о нашей дорогой Ане.
– А это теперь навсегда, да? – спросил Сашин сосед по парте, флегматичный увалень Гриша Васин. – Мы обречены?
«Это теперь навсегда», – подумал Саша, но вслух этого не сказал. Он просто кивнул Грише в ответ – побоялся навлечь гнев биологички, которая и без того была на взводе. И все были на взводе, все понимали – случилась трагедия. Вместо звонков сегодня играла любимая Анина I believe I can fly, и то ли тот, кто это придумал, совсем не знал английского, то ли он обладал каким-то запредельным уровнем цинизма, Саша так и не решил для себя.
«САША, ПРИВЕТ! – написала ему Лера после третьего урока. – ТЫ КАК?»
Хреново. Очень хреново. Хреновей некуда.
Лера нашлась на первом этаже. Она сидела на лавочке напротив раздевалки, и вид у нее был, прямо скажем, не учебный.
– Саш, я должна тебе кое-что рассказать. Посидишь со мной?
Лерин взгляд блуждал где-то далеко-далеко. Непривычно, обычно она смотрела в глаза. Что-то в этой девчонке поменялось… надломилось. Саша боялся признаться в этом самому себе, но он начал испытывать к ней… вот как это сказать? Как эту эмоцию объяснить, не скатываясь в розовые сопли или там песни Максим? Нежность?
Какие у нее красивые волосы, блин. И как они блестят в свете электрических ламп. А еще – Лера, когда задумывается, еле заметно облизывает верхнюю губу кончиком языка. А еще она прикусывает внутреннюю поверхность щеки. Неужели так можно, а? Неужели можно вот так, без зазрения совести, пялиться на красивую девчонку? Еще совсем недавно Саша не мог себе даже представить такое. А теперь он пялился – и ему за это ничего ее было. Подумать только – Саша и девчонка из высшей лиги.
Лера сжала ладонями виски, как будто у нее болела голова.
– Саш, твоя однокла… ну, она… короче, Аня погибла из-за меня!
– Что? Лер, с чего ты это взяла?
Так вот из-за чего она… из-за чего на ней лица нет. Саша снял очки и протер их краем рубашки, потом снова надел. Фу, так противно – ладони вспотели, стали липкими, а за шиворот словно ушат холодной воды налили, вот как это возможно?
– Эта группа во «ВКонтакте». Ну, «Все ненавидят Аню Красун». Это я скинула ей ссылку.
– А з-зачем? Ой, блин.
В этот момент заиграл припев ненавистной I believe I can fly. Саша мысленно пожелал автору этой песни провести остаток жизни в тюрьме.
– Я хотела, чтобы она знала. Чтобы она знала, какие люди ее окружают. И была с ними осторожней. Урок начинается. Саш, ты идешь?
– А? Ой, а что сейчас у нас… Алгебра. Нет, не хочу.
– А у меня литература. У нас «Война и мир» начинается, а я ни хрена не читала. Я не пойду. Если спросят, скажу, что не смогла из-за Ани. Типа, скорбела.
– Да, Аня подарила нам превосходную отмазку. Интересно, как долго она будет срабатывать? Что ж, если во имя святой Анны мы прогуливаем уроки… пойдем, посмотрим на иконостас?
– Блин. Так странно. Пойдем.
Стену памяти устроили на первом этаже, прямо напротив входа. Приволокли из какого-то кабинета парту, разложили Анины фотографии, а над партой повесили стенгазету с огромной надписью: «Мы любим Аню Красун!» Кругом сердечки, цветочки, блестки. Кто-то уже натащил мягких игрушек.
– Мы любим Аню Красун. Саш, мне иногда так хочется обо всем рассказать.
Лера, стоявшая вполоборота, внимательно изучала стенгазету, даже водила пальцем по шершавой поверхности бумаги, видимо, чтобы убедиться, что все по-настоящему.
– У нас доказательств нет. А все молчат.
Как там говорил дознаватель? Доведение до самоубийства? Что ж, никакого уголовного дела не было возбуждено. Аню никто не доводил до самоубийства. Аня сама. А все потому, что единственная улика, которая могла бы доказать причастность учителей и учеников к «происшествию», была уничтожена. Подписывайся, если тоже ненавидишь.
Лера повернулась к Саше:
– Сегодня четверг. Английский?
– Д-да, если хочешь, – с трудом скрывая волнение, ответил Саша. – А ты точно хочешь?
– А ты?
«Что-то происходит», – понял Саша. Что-то происходит. Прямо здесь и прямо сейчас. Что-то, что нельзя объяснить словами. Но витает в воздухе. Вот стоят они вдвоем, кругом расклеены фотографии погибшей девушки. Но думают они не о смерти. Не только о смерти. Саша был уверен, что и Лера чувствует… но как понять, что она чувствует?
Их двое против всех, вот в чем дело. Двое против всех.
– Я тоже хочу. Я приеду сегодня. Сто сорок четвертый, как обычно.
– И ты опять в дороге будешь слушать музыку? «Дефтоунс» или «Пантеру»?
– Нет. Не буду.
«Не для того я занимаюсь английским с одной из самых красивых девчонок школы», – хотел сказать Саша, но постеснялся. Лера и без него знает, какая она.
На перемене между шестым и седьмым уроками случилось то, к чему Саша не был готов. Его окликнула Олька:
– Саш, постой! Ну постой! Эй!
Саша остановился посреди коридора. На краткий миг он почувствовал себя утесом, а мелких шестиклашек, невесть откуда взявшихся, – волнами. Они шумели так, что хотелось заткнуть уши. Лиля дура, хвост надула! Сам дурак! Кто последний, тот лох! Пацаны, погодите, у меня сеструха купила билет на Евровидение! Врешь, придурок!
– Саш, ты на выпускной идешь? – спросила Оля.
– Какой выпускной?
Так, лучше не вникать. Пусть слова останутся просто словами, формой без содержания, сосудом, в котором нет жидкости. У слова «выпускной» был какой-то смысл, но для Саши он остался непостижимым. Как и то, что выпускных в конце января не бывает. В Сашиной голове все настолько смешалось, что в какой-то момент он подумал, что Олька приглашает его на Евровидение.
– Который завтра будет, – объяснила Оля, но понятнее от этого не стало.