Страница 45 из 193
– Саш, я хотела кое о чем тебя спросить. Ты что-нибудь знаешь о «группах ненависти»?
Лера была сосредоточенной, серьезной и даже немного грустной.
– К сожалению, знаю. И ни в одной из них не состою.
– Я тоже. И никогда не состояла. Я просто… тебе не кажется, что это пора прекратить?
– Может, и пора. Только как?
– Не знаю. Я же больше не общаюсь с девчонками и не смогу на них повлиять. Просто мне кажется, что может произойти что-то очень плохое. Мне тревожно из-за этого. Все эти «группы ненависти» – очень плохая идея. – Тут Лера сбросила капюшон и чуть более оживленным тоном сказала: – Ладно, пойдем в магазин уже. А хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю?
Стеклянные двери раскрылись перед ними, и вот они зашагали по ровным квадратикам плитки.
– Я могу пиццу сделать. Ну то есть я куплю замороженную основу и чего-нибудь сверху. Колбаски там, сырка, помидорчиков? Давай?
Должно случиться что-то очень плохое. Даже Лера это понимает. Должно случиться что-то плохое. Катастрофа неизбежна.
На краткий миг, следуя за Лерой с корзинкой, Саша почувствовал тревогу. Квадратики плитки, по которой они шли, показались слишком, до боли в глазах, симметричными, и почему-то именно эта симметрия тревогу только усилила. Саша попытался отвлечься, но не смог.
24
Утром субботы Оля проснулась около одиннадцати. Родители вчера допоздна были в театре.
Оля же, пользуясь их отсутствием, обшарила все ящики. Письма, открытки, безделушки. Сентиментальный хлам, который так любит мама.
Оля ничего не нашла. Она и не знала, что именно ищет. Скорее всего, если что-то и осталось, оно хранится в квартире на Ленинградском проспекте, не здесь. Вставать не хотелось. Выходной, можно и поваляться. На кухне оживление – там о чем-то болтают родители. Слышатся звон посуды и шарканье тапочек. Обычный, самый обычный день.
Оля полежала в кровати еще с полчасика, успев даже задремать. Потом окончательно проснулась и решила вставать. Зачем-то подошла к письменному столу. Разобраться бы здесь. Кружки на кухню отнести. Выкинуть из ящиков все ненужное. Не стоит брать пример с мамы. Не стоит забивать свою жизнь хламом. Оля выдвинула верхний ящик. Она еще не знала, что найдет, но сердце уже забилось. Что это, интуиция?
«Оленька, у тебя слабое сердце. У тебя больное сердце. Береги себя».
Оля достала из ящика пухлую медицинскую карту. На обложке из рыхлого, рассыпающегося в руках картона подпись: «Дубровская О.».
Дубровская О.
Оля раскрыла медицинскую карту на первой странице. Родилась в 1972 году.
Оля так часто видела этот предмет в детстве. Она была уверена, что это ее карта. Но… Оля Дубровская точно не родилась в 1972 году. Уж в чем в чем, но в этом-то она была уверена! Оля стояла посреди комнаты, перелистывала карту, а пол под ее ногами словно бы проминался, делался мягким. «Оленька, у тебя слабое сердце. У тебя больное сердце. Береги себя».
Надо поговорить с родителями. Надо у них спросить. Не выпуская из рук пухлую карту, Оля на ватных ногах вышла из спальни. На кухне мама мыла посуду, а отец читал газету «Антенна».
– Проснулась, соня? Какао будешь?
На самом деле Оля терпеть не могла какао. Ни одну чашку она не могла допить даже до середины. Но она никогда не говорила об этом маме. Она же старалась, делала. Нельзя же ее обижать.
Оля села за стол. Папа отложил газету и снял очки.
– Как дела в школе, Оленька?
Запахло кипяченым молоком. Оля терпеть не могла подогретое молоко, но пила. Мама говорила, это полезно.
Саша увлекся Лерой Халисовой, хотела сказать Оля. Это моя одноклассница, темненькая такая. Она меня терпеть не может, и я ее тоже. Я отбила у нее подруг, главных стервочек десятого «А». Меня они бесят, но приходится с ними общаться. А еще мы создали «группу ненависти», посвященную Ане Красун. Ну, той самой Ане из одиннадцатого «А», Сашиной однокласснице. Она всем нам надоела до чертиков.
Вслух же Оля сказала:
– Все хорошо.
Мама поставила перед Олей чашку какао.
– Пойду телевизор смотреть, – объявил папа.
– Мам.
Когда папа ушел, Оля протянула маме медицинскую карту.
– Это ведь не моя карта. Тут написано – 1972 год рождения. Это же не я.
– Ошибка! – мгновенно ответила мама, даже не открыв карту.
Как-то слишком быстро. Как будто она ждала этого вопроса.
– Это твоя карта, – добавила мама. – С годом рождения просто напутали.
– На двадцать лет?
– А что не так? В цифре ошиблись, не стали исправлять. Оленька, на тебе лица нет. Ты из-за этого так переполошилась? Тебе нельзя волноваться.
В этот момент что-то внутри оборвалось. Как будто перерезали трос, и Оля в тесном лифте полетела вниз, в темную бездну.
Мама никогда не расскажет правду. Бесполезно даже спрашивать. Оля встала со своего места, чашку с недопитым какао поставила в раковину.
Она заперлась в своей комнате. Включила компьютер, дождалась загрузки. Она смотрела на экран, но видела лишь расплывчатые силуэты. Так она просидела довольно долго, невидящими глазами глядя в монитор. Родители стучали (мама, кажется), просили открыть, но Оля не реагировала. Оля слышала их голоса из гостиной. Они о чем-то довольно громко переругивались. Наконец мама сдалась, и в спальню постучался папа.
– Оленька, открой.
И Оленька открыла. И папа рассказал обо всем. Оказывается, у Оли была старшая сестра. Ее тоже звали Олей Дубровской. Она родилась в 1972 году и умерла от порока сердца в пять лет. Это ее фотографии Оля нашла в ящике.
– Почему не рассказали о ней раньше? – спросила Оля.
– Ты только не обижайся, – ответил папа. – Мы хотели как лучше. Тебе нельзя волноваться. У нее был тот же диагноз, что и у тебя. Порок сердца. Коарктация аорты. Мы ее потеряли. Не уберегли. А тебя потерять не можем. Мы тебя любим.
– Пап, уйди, пожалуйста.
– Я все понимаю. Хорошо. Тебе что-нибудь нужно?
– Мне нужно, чтобы ты ушел.
Папа вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь. Оля же легла на кровать прямо в домашнем халате. Не прошло и минуты, как она забылась глубоким, но тревожным и дерганым сном. Ей снилась маленькая старшая сестра, так и не ставшая взрослой. Оля Дубровская номер один.
Всю субботу она проспала. Проснулась уже ближе к вечеру, поела маминого супа, вернулась в спальню и снова заснула.