Небесное тело

Олька ждала его на остановке, упаковавшись в длинную куртку, как в спальный мешок. Вязаный красный шарф был обмотан вокруг шеи и закрывал лицо аж до самых глаз. Олька очень обрадовалась, когда Саша, расхристанный, хлюпающий носом, вывалился из автобуса вместе с толпой болоньевых курток. Часть этих курток прошлепала в сторону метро. Судя по чемоданам, которыми были навьючены некоторые куртки, кому-то из них надо было в аэропорт Внуково.

– Так, ну рассказывай, что у тебя там произошло.

Саша приютился на краешке щербатой скамейки, в тени здоровенного коротко стриженного парня в черном бомбере. Тень через какое-то время закурила, и весь едкий дым потек на Сашу.

– Ни за что не поверишь, Оль. Со мной произошла Валерия Халисова. Знаешь такую?

– Лера? Что общего может быть у тебя и Леры? Не поняла.

– Английский.

– Еще больше не поняла.

К остановке подъехал длинный бело-зеленый автобус. Распахнул двери, выпустил людей. Те же самые люди, показалось Саше, те же самые куртки.

– Все началось на прошлой неделе. Давным-давно, в далекой-далекой галактике… Ну ладно, как-то неделю назад меня подловила Халисова и молвила человеческим голосом. Я аж охренел поначалу, если честно. Уж кто-кто, но Халисова, оказывающая мне знаки внимания, – это прикол… нонсенс, а она, скорее всего, и слова такого не знает… Ну короче, поймала она меня после биологии. Прямо к стенке прижала, реально. У меня, говорит, по-английскому двойка за контрольную. Помоги мне, пожалуйста. Она даже, по-моему, сказала «спаси».

– И сохрани. Ладно, продолжай. Я, кстати, поняла, какую контрольную она имела в виду. Легкотня полнейшая.

– Ну я и слинял от нее. Так она меня потом нашла. Но я снова слинял. Но потом меня перемкнуло, и я передумал. Я буду заниматься с ней инглишем.

– Саша!

– Потому что она мне денег предложила.

– Много?

– Пятьсот рублей за занятие. Оль, скажи честно, что ты обо всем этом думаешь?

Оля ответила не сразу. В ее голове явно происходила сложная работа, но Саша так и не понял какая. Он даже не смог понять, расстроилась Оля или нет. По сути, Саша сейчас сообщил, что будет проводить уйму времени с одной из самых симпатичных девчонок старшей школы. Халисова, конечно, простая, как песенка, и в голове у нее одна извилина, и та прямая, но нельзя отрицать, что она очень даже ничего, высшая лига. Оля же прекрасно понимает, что она так себе.

– Думаю, что это очередной розыгрыш Халисовой и компании.

Саша примерно такого ответа и ждал. Оля умница, она редко ошибается. А жаль.

– А как же английский?

– Английский ей на фиг не нужен. Она не знает ни хрена, но ей Ирина Дмитриевна четверки за красивые глаза ставит. Английский – это повод.

– Как в тот раз с валентинкой?

– Ага. Они же мои одноклассницы, я их знаю. Румянцева – господи, это такое быдло, мама не горюй. Фирсанова туда же. Куликова поприятней, но она сплетница, каких мало. Пойдем ко мне домой, кино посмотрим. Я там кое-что на торренте скачала. Кино классное, называется «Догма». Пошли?

Уже после фильма, когда Саша стоял в прихожей, зашнуровывая свои бесконечные шнурки, ему вдруг захотелось задать вопрос, который, по правде, с самого начала висел в воздухе.

– Оль. А как ты думаешь… ну, чисто гипотетически… Мог бы я понравиться Халисовой? Ну, она девчонка вздорная, мало ли что ей в голову…

– Нет, Саш. Даже гипотетически. Ты уж прости.

– Да я понял.

16

Бабушка всегда говорила: «Саш, ты обязан вырасти достойным человеком. Слышишь? Обязан». «Ты должен быть нормальным, – повторяла она. – Ты не должен стать таким, как твоя придурочная мать». Именно так, хлестко и без соплей – «придурочная мать».

В детстве Саша даже не задумывался, что «придурочная», разумеется, являясь его биологической матерью, так же являлась биологической дочерью Майи Анатольевны и, по сути, ее первым неудавшимся продюсерским проектом. А еще – главным злодеем (злодейкой) ее рукотворной вселенной, в центр которой был помещен Саша.

Сашу воспитывали в страхе «не стать таким, как мать». Этот страх въелся в Сашину душу, как морилка. Этот страх стал основой Сашиной души.

Бабушка забрала к себе Сашу, когда ему было четыре года. «Я не дам тебя погубить, – сказала она. – Я костьми лягу, но обеспечу тебя самым лучшим. Если надо, сама есть не буду, слышишь, Сашенька. И куска хлеба не возьму, все тебе».

Сашу отдали в частный детский сад, который он возненавидел с первого дня. Воспитательницы в этом саду были ужасно красивыми; они говорили тихими мелодичными голосами и никогда не ругались. Шкафчики были выкрашены ярко-голубой краской; с тех пор и навсегда Саша возненавидел голубой цвет. Послеобеденный сон был не обязательным; это время можно было потратить на что-нибудь полезное. Саша вместе с другими детьми лепил из глины, делал поделки из шишек, учил английский по желтому учебнику. Саша ни с кем не общался. Другие дети, не только девочки, но и мальчики, казались ему непростительно красивыми. Самой красивой девочкой была Амелия. У нее были золотистые кудрявые волосы и огромные голубые глаза. Как-то Амелия испортила Сашину поделку из пластилина, которую он делал несколько часов. Просто подошла, вырвала из рук и расплющила. По Сашиной задумке, это должна была быть собака породы эрдельтерьер (у него была детская книжка с картинками про собак, из которой он узнал про разные породы), но после вмешательства Амелии превратилась сначала в английского бульдога, а потом и вовсе в бесформенный комок пластилина. Амелию за этот поступок не то что не наказали, но даже не пожурили. Ну она же девочка, сказала Саше воспитательница. Самым красивым мальчиком был Кирилл. Он всегда носил белоснежные маечки, и они у него оставались чистыми. Кирилл не портил Сашины поделки, но однажды, во время обеда, когда Саша пытался запихнуть в себя молочную лапшу, он сказал: «Ты урод». Точнее, «ты улод», потому что звук «р» он все-таки не выговаривал. Саша не знал точного значения этого слова, но догадался. Вечером он попытался спросить у бабушки, но внятного ответа не получил.

Чуть позже он сам узнал, что означает слово «урод». Что ж… в чем-то этот Кирилл действительно прав. Саша – урод. Он носит очки; у него слишком большая голова и слишком длинные руки; слишком дурацкие ноги; и вообще, весь Саша – слишком дурацкий.