Страница 29 из 193
Лера позволила увести себя обратно в школу. Ее посадили в кабинете психолога отогреваться. Налили еще коньяка с колой. Несмотря на утешения Блиновой, Лера понимала – все пропало. Ее выступление было никудышным. Все пропало. Она не заслужила Сашу. Саша никогда в нее не влюбится.
14
Лера приехала домой в восьмом часу. Концерт закончился в шесть, потом Лера еще какое-то время погуляла по району. Коленки до сих пор дрожали, а в голове звучало надоевшее I believe I can fly, спетое голосом Красун. Красун вот не облажалась. Красун – звезда. Она, наверное, и сцены-то не боится. А чего бояться, ее же все так любят, Аню эту.
Почему-то Лере казалось, что худшее на сегодня уже случилось. Что может быть хуже позора на сцене, да еще и при Саше? Ах, если бы знать заранее…
Лера совсем забыла, что она не только несостоявшаяся рок-вокалистка, но и воровка. Да, разумеется, воровать плохо, Лере было стыдно, но… другой возможности приблизиться к Саше она не видела. В общей сложности Лера утащила из конверта двадцать тысяч рублей. Лера любила эти вечерние часы у нее дома, когда приходил Саша. Они сидели за кухонным столом, пили чай, а кругом валялись учебники и исписанные тетради. За это, пожалуй, стоило платить. Нет, не за учебники, тетради и Сашины объяснения. А за то, что в эти и только в эти моменты Саша принадлежал Лере, и никакая Дубровская не могла их разлучить.
И мама, и папа были дома. Из кухни доносились их громкие надтреснутые голоса.
– …Совсем уже? Тебе мало денег? Тебе салон ничего не приносит? Мать, ты уже ку-ку? И вообще, откуда ты узнала-то про эти деньги? Ты за мной следила?
А?
На какой-то момент пол ушел из-под ног. Лера пошатнулась и упала бы, как срубленная елка, если бы вовремя не схватилась за стену.
– Леш, я про тебя много чего знаю. Рассказать?
Лера отдышалась. Повесила пуховик и разулась в прихожей, но в кухню заходить побоялась.
Случилось самое страшное. Самое страшное… Чувствуя, как к вискам приливает горячая виноватая кровь, Лера прислушалась.
– Узнала и узнала. Не важно.
– Двадцать тысяч! Ир, ты там не обнаглела? Ты их потратила, что ли? Опять на свои цацки? Что ты себе купила хоть?
– Не твое дело. Духи я себе купила. «Герлен» эти долбаные. Такие же, как у твоей прости…
Мама не договорила. Раздался пронзительный звук бьющегося стекла. Очевидно, кто-то из них двоих разбил тарелку. Лера поспешила спрятаться в своей комнате.
Все было очень плохо. Тайное стало явным. Папа обнаружил пропажу. Единственное, чего не смогла понять Лера, – почему мама взяла вину на себя. Об этом она узнает чуть позже. Как же все плохо! Как же этот мир несправедлив! Прежде Лера была уверена – мир любит ее, Леру. Не зря же Бог сделал ее такой хорошенькой, милой, не заумной, как Оля Дубровская. Разве Богу не хотелось бы, чтобы Лера была счастлива? Тогда почему он не дает ей подружиться с Сашей? Почему заставляет родителей ссориться из-за денег? Разве это справедливо? Почему девчонки перестали с ней дружить? Разве она сделала им что-то плохое? Едва ли не впервые в жизни в не самую светлую Лерину голову проникла идея о том, что не все в этом мире подчинено законам справедливости и добра.
Неделя прошла кое-как. Папа уходил рано утром, а возвращался поздно вечером. Мама, пока его не было, включала в гостиной магнитофон и слушала группу «Непара» на повторе. «Только знаешь, пролетают дни мимо – что со мной? Я не замечаю улыбок – ты не мой. Это как в конце того фильма – так нельзя, в жизни стало все так уныло без тебя…»
А четверг – занятие с Сашей. Английский. Саша, слава богу, не заметил Лериного позора на выступлении. Это хорошо – Лера боялась, что он начнет ее ругать, запечатав критику своим «Я же говорил!». Обошлось без этого. Саша, судя по всему, ничего и не заметил тогда: ни ее белого платья, похожего на ночную рубашку, ни ее черных волос, уложенных аккуратными локонами, – ничего. Лера на сцене могла бы вырвать свое сердце и положить его к звукорежиссерскому пульту, а потом, истекая кровью, упасть и умереть – Саша все равно бы не заметил.
Саша! Он, как всегда, что-то вполголоса объяснял, поправляя запотевшие очки, а Лере хотелось схватить его за плечи и хорошенечко встряхнуть, встряхнуть, чтобы эти дурацкие очки свалились на пол. Очки, из-за которых он не мог разглядеть Леру.
Несмотря ни на что, несмотря на Лерины страдания, приближался Новый год.
А в субботу, 27 декабря, мама решила огорошить Леру с утра пораньше. Лера зачем-то встала в девять, умылась, почистила зубы и зашла на кухню, чтобы выпить соку… а на кухне уже сидела мама. Сидела и курила, чего раньше никогда не делала в доме.
– А где папа? – спросила Лера, открывая холодильник.
– А все. Ушел твой папа. Лер, мы разводимся.
Лера так и застыла, одной рукой придерживая дверь, а в другой держа коробку апельсинового «Я».
Это означало – мир разрушился. Окончательно и бесповоротно. И как жить в этом новом разрушенном мире, Лера не знала.
Лера залпом выпила холодный сладкий сок и поставила стакан на стол. Мама ничего не сказала, а обычно она ругала за такие вещи и требовала, чтобы посуду мыли сразу. Или хотя бы споласкивали.
Лера вернулась в комнату. В висках стучало. Происходило непоправимое. Взяла телефон. Набрала папин номер.
– Пап, привет!
Слава богу, папа ответил сразу.
– Лапочка, привет! Ты чего?
– А ты правда… – Лера сглотнула вязкую горькую слюну, – ушел?
– Ну не расстраивайся, лапочка.
Не расстраивайся. Ну надо же! Неужели он ничего другого не смог придумать? Как тут не расстраиваться?
– Пап, а можно я к тебе приеду?
– Конечно можно, котенок, но не сегодня. В следующий раз. Приедешь.
Лера, не выдержав этого заискивающего тона и снисходительного «котенка» – папа никогда ее так не называл, – нажала отбой, еле удержавшись от того, чтобы швырнуть телефон об стену. Папа ушел. Теперь у него другая женщина, другая семья и, возможно, другая Лера. Все выходные пришлось слушать песню группы «Непара» на повторе. К вечеру воскресенья Лера уже хотела выбросить магнитофон из окна.
В понедельник – школа. Ну как школа. Оценки все выставлены. Завтра уже не учимся. Все кругом в блестках и гирляндах, в вестибюле стоит огромная живая елка. Колючие сухие иголки разносят по всей школе.