Страница 124 из 193
Напившись, Яна залилась громким неестественным смехом. Потом перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Отдышалась.
– Санечек, я на системе.
– Чего?
– Ничего. А таблеточки я глотаю, да. «Хронику»
[5]
[Вымышленный препарат. – Прим. ред.]
. Слышал о таких? Блин, ну неужели ты такой лошок, что до сих пор не догадался? Ну реально?
Яна покачнулась на стуле и чуть было не упала. Саша вовремя ее удержал.
– Что, правда не догадался?
– Я думал, ты просто бухаешь.
– Думал он. Саш, ну ты тогда совсем дебилоид, что я могу сказать. А кто меня слил-то, кстати?
– Не важно.
Яна придвинулась к Саше. От ее угрожающего взгляда стало не по себе.
– Что, расскажешь папочке?
– А когда мы с тобой познакомились… ну, в Москве. Ты тоже?
– Нет.
– Диме я ничего не расскажу, – ответил Саша, вставая. – И не потому, что я боюсь его или тебя.
Последнюю фразу Саша произнес, уже уходя:
– Я ничего не расскажу, потому что мне плевать на тебя и твою жизнь.
Временами Саше казалось, что он застрял в каком-то лимбе. Или случайным образом попал в аквариум с диковинными рыбами. Иваси, например, – ну чем не рыба? Очень сложно было принять то, что эти странные персонажи из Яниной компании – люди. Но тогда следовало признать, что и Саша – рыба. Не человек. Потому что он – тоже персонаж из Яниной компании. Один из. Иногда он задумывался о том, что надо бы сбежать. Не уйти, а именно сбежать. Жизнь, которую он ведет, не жизнь. Боже, да если бы его бы увидела бабушка, ее бы второй раз удар хватил! А если бы она увидела Яну Гречихину? Но, увы, бабушки не было в живых, и некому было вытащить Сашу из этого болота.
«Я же ведь ничем не лучше ни Лёнечки, ни Иваси, – думал Саша. – А может быть, еще хуже. Им всем нравится образ жизни, который они ведут. Я же схожу от этого с ума. Но ничего не желаю делать со своей действительностью».
Да, жизнь с Яной была сущим кошмаром. Саша напоминал себе, что их брак – «договорняк», как выразился Дима, что именно за это ему и платят, но легче не становилось. Стоило признать, это был сытый и очень обеспеченный кошмар. Саша привык жить почти впроголодь, как выяснилось, они с бабушкой очень скудно питались, но это он понял только сейчас. Он смог позволить себя дорогую одежду и обувь, технику, наконец, он водил машину. Другие люди мечтали бы оказаться на Сашином месте. Повезло же именно ему. И вот тут-то бабушка очень уместно сказала бы – божий промысел. Божий промысел, Сашенька.
И Дима… С Димой было весело. Пожалуй, если бы не Дима, Саша уехал бы. Дима сделал Сашу своим. Раз в месяц он утаскивал Сашу на свои вечеринки. Алкоголь, караоке, хард-рок. Он даже ни на секунду не догадывался, что Саша и Яна водят его за нос. Порой Саше становилось стыдно за этот обман. Он понимал, что, если Дима узнает правду, быть беде. Быть большой беде. Но лучше об этом не думать.
14
Ее звали Маша, и она была единственным человеком из группы, с которым Оля подружилась. Точнее, Маша Корнеева была единственным человеком, которому неприязнь (а Оля была уверена, что все в группе ее терпеть не могут) не мешала общаться по-человечески.
Они договорились встретиться возле торгового центра «Семеновский» в час дня. Оля пришла на десять минут раньше. Маша, разумеется, опоздала. Кто бы сомневался?
Изначально Олю и Машу свел случай. А иначе и быть не могло.
Почему-то Оля была уверена, что в институте все будет не так, как в школе. Будущие психологи – не ученики десятого «А», совсем другой уровень, разве нет? Но почему-то уже в первый месяц учебы все девчонки (парней в группе было всего трое, и они так редко посещали лекции, что их можно было не считать) разбились на группы, и ни одна из этих групп Олю не приняла. Совсем как в шестом классе. Но если бойкот от одноклассниц еще можно было объяснить – они-то уже давно учились вместе, Оля же была новенькой, – то массовый игнор от одногруппниц был совершенно непонятным, а оттого и вдвойне обидным. Оле приходилось мириться со статусом одиночки, и если в детстве ей такое положение даже нравилось, то сейчас оно только угнетало.
Теперь каждое утро она вставала раньше родителей. И отец, и мать (Оля так и не привыкла обратно к словам «мама» и «папа») вышли на пенсию, но если мать продолжала вести активную жизнь – по средам, пятницам и воскресеньям к ней приходили ученики, – то отец решил посвятить себя отдыху. Теперь целыми днями он спал, смотрел телевизор и читал газеты, особое внимание уделяя разделу с кроссвордами и сканвордами. Оля же пила утреннее какао (она так и не решилась сказать родителем, что до тошноты ненавидит этот напиток), завтракала бутербродом, собиралась и ехала на пары. Их корпус находился на Новолесной, в двадцати минутах ходьбы от метро «Белорусская», в неприметном здании, построенном непонятно когда, – с одинаковым успехом это могла быть и дореволюционная постройка, и советская, настолько это здание было безликим. Таким же безликим оно было изнутри – коридоры, окрашенные грязно-бежевой краской, неровный рыжий паркет, тесные аудитории с непонятной нумерацией. Весь первый год Оля путалась в этих аудиториях. Только к летней сессии она наконец-то запомнила, что тридцать седьмая аудитория находится рядом с двадцать пятой, двадцать вторая расположена в пристройке с отдельным входом, а десятая аудитория вообще приютилась на чердаке.
Учиться было легко. История психологической науки, общая психология, психология сознания и личности, основы психодиагностики, методология психологических знаний – ничего особенного, выучить несложно. Оля привыкла хорошо учиться. Она привыкла стараться.
Но Оля совершенно не представляла, как обратить на себя внимание однокурсниц. В школе-то получилось. Неужели здесь не выйдет?
Была, помимо Оли, еще одна девушка, которую не приняла ни одна из стай. С ней-то Оля и захотела подружиться. Потому что Княженика – да, ее именно так и звали – была действительно интересной личностью. По крайней мере, так казалось Оле.
Интересным в ней было не только имя. В своем профиле во «ВКонтакте» она писала так: «Люблю поэзию Рембо, верлибр, фильмы Бергмана и Тарковского, книги со смыслом и одиночество. Ненавижу кофе с молоком, ванильных дур и дружелюбных людей. Презираю "Тамблер"».