Синдром отмены

Она села. Он остался стоять, прислонился к стене рядом с ней, держа пистолет наготове.

— Тот человек... Шрам... Ты знал его?

— Да. Он был моим инструктором. Когда мне было восемь. Он бил меня каждый день. Говорил, что делает из меня идеального убийцу.

— И ты сломал ему руку.

— Да. Когда мне было девять. Он перестарался с наказанием. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили. Я думал, он мёртв.

— Теперь он ранен. Он вернётся?

— Обязательно. Такие, как он, не сдаются. Но сейчас у него дырка в плече. Это даст нам время.

Эля кивнула. Она смотрела на свои руки, на револьвер, который всё ещё сжимала. Пальцы дрожали, но она держала.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да.

— Врёшь.

Он повернулся к ней. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них была боль.

— Я оставил в живых человека, который мучил меня год. Я должен был добить его. Но я не мог рисковать тобой. Погоня была слишком близко.

— Ты принял правильное решение.

— Да. Но это не значит, что оно лёгкое.

— Ты не машина для убийств. Ты человек. Ты сделал выбор. И ты выбрал меня.

Он посмотрел на неё, на её бледное лицо, на решительный взгляд, на руку, которая всё ещё сжимала револьвер. И постепенно напряжение внутри отступало. Заполнялось чем-то другим. Теплом. Благодарностью. Любовью.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты говорил.

В кармане у Германа зашипела рация. Голос Кирьяна, прерывистый, но живой:

— Герман? Эля? Вы где?

— На складе. Восточная окраина промзоны. Ты как?

— Ранен. В плечо. Касательное, кость цела, крови много, но жить буду. Мика со мной. Мы уходим на юг, через овраги. За нами хвост, трое, может, четверо. Отрываемся.

— Мы идём к вам.

— Нет, — голос Кирьяна стал жёстче. — Не идите. У нас другая задача. Мы уводим погоню на себя. А вы прорывайтесь к особняку. Сейчас, пока охрана стянута к лесу, у них там пусто. Ты понял?

— Понял.

— Мика говорит, что камеры всё ещё не глушатся, но он может отключить их вручную, когда вы подойдёте ближе. У вас будет окно. Минут десять, не больше.

— Мы справимся.

— Знаю. И ещё... — Кирьян помолчал. — Удачи, брат.

— Тебе тоже.

Рация замолчала. Герман убрал её в карман. Повернулся к Эле.

— Ты слышала.

— Да. Мы идём в особняк.

— Это опасно. Опаснее, чем было до перестрелки. Они знают, что мы здесь. Они будут ждать.

— Я знаю. Я готова.

— Тогда идём.

Они вышли из склада через заднюю дверь. Промзона была пуста, только ветер гулял между корпусами, поднимая пыль и мусор. Где-то вдалеке слышались сирены, полиция или скорая, или люди Романовых под видом тех и других.

Они прошли через промзону, перелезли через ещё один забор и оказались на улице, ведущей к особняку. До восточного крыла оставалось метров триста, пустырь, старая автобусная остановка, ряд заброшенных гаражей.

— Бегом, — сказал Герман.

И они побежали.

Пули ударили по асфальту, когда до особняка оставалось метров пятьдесят.

Герман среагировал мгновенно, схватил Элю за плечо и дёрнул в сторону, за ржавый остов старого грузовика, стоявшего у обочины. Они рухнули на землю, подняв облако пыли. Сверху посыпались осколки стекла, пуля попала в окно кабины.

— Снайпер, — выдохнул Герман. — На крыше. Южное крыло.

— Я не вижу его.

— Он не даст нам подойти. Нужно убрать его.

— Как?

Герман быстро огляделся. Грузовик, за которым они прятались, был старым, проржавевшим насквозь, но ещё крепким. Рядом валялись какие-то железки, доски, мусор. В десяти метрах гараж с выбитой дверью.

— Я отвлеку его. Ты бежишь в гараж. Быстро. Не оборачиваешься.

— А ты?

— Я догоню.

— Герман...

— Эля. Доверься мне.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.

— Я доверяю.

— Тогда на счёт «три». Раз... два...

Он выскочил из-за грузовика, стреляя на ходу. Пистолет в его руке дёргался, выплёвывая пули в сторону крыши. Снайпер ответил, пуля ударила в асфальт в сантиметре от его ноги. Он продолжал бежать, петляя, как учили.

— ТРИ!

Эля сорвалась с места. Она бежала к гаражу, быстро, пригибаясь, не оглядываясь. Ещё одна пуля просвистела над головой, но она уже нырнула в темноту дверного проёма. Врезалась в стену, ободрала плечо, но была жива. Жива!

Герман влетел следом через секунду. Он тяжело дышал, но был цел.

— Ты как?

— Нормально. Царапина, — она показала плечо. — А ты?

— Нормально. Снайпер всё ещё там. Но у меня кончились патроны.

— Что будем делать?

— Идём через гаражи. Тут должен быть проход к ограде. Если повезёт, выйдем прямо к восточному крылу.

— А если не повезёт?

— Тогда будем импровизировать.

Они прошли через анфиладу гаражей, тёмных, холодных, пахнущих бензином и крысами. Где-то капала вода, где-то скрипели ржавые петли. Снаружи слышались голоса, охранники прочёсывали улицу.

— Они ищут нас, — прошептала Эля.

— Знаю. Не разговаривай. Дыши тихо.

Они добрались до последнего гаража. В стене была дыра, старая, полузаваленная кирпичами. Герман разобрал завал за несколько секунд, работая молча и быстро.

— Пролезай.

Эля протиснулась в дыру. Он следом.

Они оказались в саду особняка. В том самом саду, где три недели назад он нёс её на руках к ограде. В том самом, где он вырубил охранника. В том самом, где они впервые за три месяца почувствовали, что свобода возможна.

Теперь они вернулись. И на этот раз они не убегали.

Они наступали.

Восточное крыло было перед ними, тёмное, молчаливое, с заколоченными окнами первого этажа и открытым окном второго. Третье от угла. Её бывшая спальня.

— Там кто-то есть? — спросила Эля.

— Не знаю. Но скоро узнаем.

— Мика сказал, что отключит камеры.

— Да. Но я не знаю, сколько у нас времени. Поэтому действуем быстро, — он повернулся к ней. — Ты помнишь план?

— Я за твоей спиной. Если говоришь «беги», бегу. Если кто-то приближается, стреляю.

— Умница.

Он полез по кованой решётке, так же, как три недели назад. Эля за ним. Её мышцы, ослабевшие за три месяца заточения, теперь работали лучше, три недели на свободе, нормальная еда, движение сделали своё дело. Она подтягивалась, цеплялась за прутья, не соскальзывала.