Синдром отмены

Герман шёл первым, не потому, что так было заведено, а потому, что он не умел иначе. Его тело двигалось через подлесок бесшумно, как учили: носок, внешнее ребро, вся стопа, вес переносится плавно без рывков. Ветки не хрустели под ногами. Листья не шуршали. Он был тенью среди теней.

Эля шла за ним, она научилась двигаться почти так же тихо, хотя до его уровня ей было далеко. Кирьян замыкал цепочку, держа автомат наготове. Мика, как всегда, был в середине, самое безопасное место, если не считать того, что безопасных мест здесь не было вообще.

— До особняка полкилометра, — прошептал Мика, сверяясь с навигатором на телефоне. — Я запускаю первый этап глушения. Десять минут до отключения внешних камер.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман не ответил. Он смотрел вперёд, туда, где за деревьями уже угадывались очертания восточного крыла. Того самого, где три недели назад он спускался по кованой решётке, держа Элю на руках. Того самого, где она провела три месяца в аду. Сегодня всё закончится. Так или иначе.

Он повернулся к Эле. Она стояла в двух шагах позади него, бледная, но решительная. Её правая рука была в кармане куртки, там, где лежал револьвер. Левая сжимала нож, она достала его, как только они вошли в лес, и теперь держала лезвием вниз, вдоль предплечья, как он учил.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. Страшно, но нормально.

— Страх это хорошо. Страх делает тебя быстрее. Только не давай ему парализовать тебя.

— Не дам.

— Если начнётся стрельба, падай на землю. Не беги. Не стой. Падай и ползи в укрытие.

— Я помню. Ты говорил.

— Я повторю столько раз, сколько нужно.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты повторяешь, потому что любишь меня.

— Да.

— Тогда повторяй. Мне это нужно.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел.

— Стоп, — голос Мики сорвался на полуслове. — У нас проблема.

— Какая? — Кирьян мгновенно оказался рядом.

— Камеры. Я запустил глушение, но они... они не отключаются. Точнее, отключаются, но не те. Кто-то перепрошил систему. Это ловушка.

Герман замер. Его тело напряглось, не от страха, а от предвкушения боя. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.

— Откуда они знают? — спросила Эля.

— Не знаю. Может, засекли мой сигнал. Может, у них есть кто-то умнее меня, — Мика лихорадочно стучал по клавишам. — Но факт остаётся фактом: камеры не глушатся. Более того, они нас уже видят.

— Тогда почему тревога не поднята?

— Потому что они ждут. Хотят, чтобы мы подошли ближе. Чтобы отрезать пути к отступлению.

— Значит, план меняется, — сказал Кирьян. — Мы не идём в особняк. Мы отходим.

— Поздно.

Голос Германа был спокойным. Слишком спокойным. Он смотрел вперёд, туда, где между деревьями мелькнули тени. Одна, вторая, третья. Люди. Вооружённые. В чёрном.

— Они уже здесь.

Перестрелка началась мгновенно.

Первый выстрел разорвал тишину леса, громкий, резкий, как удар хлыста. Пуля ударила в ствол сосны в метре от Кирьяна, разбросав кору и щепки. Он даже не вздрогнул, упал на одно колено, вскинул автомат и дал короткую очередь в ответ. Одна из теней вскрикнула и рухнула в кусты.

— Мика, глуши их связь! — рявкнул Кирьян.

— Уже! — Мика нажал кнопку на генераторе помех. — Тридцать секунд! У нас тридцать секунд, пока они не вызовут подмогу!

— Герман, уводи Элю! Я прикрою!

Герман схватил Элю за руку и потащил вправо, в глубь леса. Она не сопротивлялась, бежала, пригибаясь, как он учил. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не падала. Не имела права падать. Позади гремели выстрелы, Кирьян держал позицию, не давая преследователям приблизиться.

Они пробежали метров сто, когда дорогу им преградил человек. Высокий, широкоплечий, с автоматом наперевес. На его лице был шрам, длинный, через всю щёку, от уха до подбородка.

— Цербер, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была жуткой, в ней не было ни тепла, ни злобы, только что-то похожее на предвкушение. — Давно не виделись.

— Шрам, — ответил Герман. Его голос стал ниже, глуше, тем самым, который появлялся у него перед боем. — Я думал, ты сдох.

— Я тоже думал, что ты сдох. В яме. Но ты выжил. Всегда выживал. Помнишь, как ты сломал мне руку? — он поднял левую руку, на запястье был уродливый шрам, след неудачно сросшегося перелома. — Я до сих пор не могу держать ею оружие. Пришлось учиться стрелять с правой.

— Ты бил меня год. Каждый день. Ты заслужил.

— Заслужил. И теперь я верну долг. С процентами, — он перевёл взгляд на Элю. — А это, значит, та самая сучка, из-за которой всё? Александр говорил, что она красивая. Не соврал.

— Убери от неё взгляд.

— Или что? Ты убьёшь меня? — Шрам рассмеялся. — Ты не в той позиции, цербер. У меня автомат. У тебя нож и пистолет. Плюс ты прикрываешь гражданскую. Это неравный бой.

— Я люблю неравные бои.

Шрам вскинул автомат. Герман толкнул Элю на землю, резко, без предупреждения, и одновременно метнул нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий. Лезвие вошло Шраму в правое плечо, туда, где автомат соприкасался с телом. Палец на спусковом крючке дрогнул, очередь ушла вверх, в кроны деревьев. Шрам выронил оружие, взвыл от боли, схватился за плечо, из которого торчала рукоять.

Герман не стал добивать. Времени не было. Сзади уже слышались крики, погоня приближалась. Он схватил Элю за руку, рывком поднял её с земли.

— Уходим. Быстро.

— А он?

— Ранен. Без автомата не опасен. Потом.

И они побежали дальше, в глубь леса, оставляя Шрама позади. Тот стоял на коленях, зажимая рану, и смотрел им вслед с ненавистью. Но преследовать не мог. Пока не мог.

_____

Они пробирались через лес около часа. Выстрелы позади стихли, то ли Кирьян оторвался от преследователей, то ли... Нет. Герман запретил себе думать об этом. Кирьян профессионал. Он выживет. Должен выжить.

Лес кончился внезапно, они вышли на окраину промзоны. Старые кирпичные корпуса, ржавые цистерны, покосившийся забор с колючей проволокой. Заброшенный склад, один из тех, что остались с советских времён и никому не были нужны.

— Нам нужно укрытие, — сказал Герман. — Там, — он кивнул на ближайшее здание.

Они пробрались через дыру в заборе и вошли в склад. Внутри было темно и пыльно. Пахло машинным маслом, ржавчиной и временем. Сквозь разбитые окна под потолком пробивался серый утренний свет. Вдоль стен стояли старые станки, накрытые брезентом. Где-то капала вода.

— Садись, — сказал Герман, подводя Элю к груде каких-то ящиков. — Передохни.