Синдром отмены

Окно было открыто. В комнате темно. Он забрался первым, помог ей. Они стояли в её бывшей спальне, той самой, где она провела три месяца. Кровать, стена, окно. Всё то же самое. Только теперь она была не одна. И она была вооружена.

— Куда теперь? — спросила она.

— В кабинет. Александр там. Я знаю.

— Откуда?

— Мика сказал. Свет горит. Он ждёт.

— Тогда идём.

Они вышли в коридор. Здесь было тихо, охрана, видимо, действительно была стянута к лесу и к воротам. Только где-то вдалеке слышались шаги, размеренные, тяжёлые. Патруль.

Герман поднял руку, жест «замри». Они прижались к стене. Шаги приблизились, прошли мимо, охранник даже не посмотрел в их сторону. Шаги затихли в конце коридора.

— Чисто, — прошептал Герман. — Идём.

Они спустились по чёрной лестнице на первый этаж. Здесь было светлее, горели бра на стенах, где-то играла музыка. Александр любил классику. Кажется, Шопен. Ноктюрн.

Дверь кабинета была в конце коридора. Массивная, дубовая, с бронзовой ручкой. Из-под неё пробивалась полоска света. Герман подошёл к двери. Положил ладонь на ручку. Повернулся к Эле.

— Дальше я один.

— Нет.

— Эля. Там мой брат. Мой враг. Мой финал. Я должен сделать это сам.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты была в безопасности. Подожди здесь. Если я не выйду через десять минут, уходи. Кирьян знает, что делать.

— Ты выйдешь.

— Я постараюсь.

Он поцеловал её, коротко, почти целомудренно. Потом открыл дверь и шагнул внутрь.

Эля осталась в коридоре. Одна. С револьвером в одной руке и ножом в другой. Она считала секунды. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Сто. Из кабинета не доносилось ни звука, только музыка. Шопен. Ноктюрн номер два. Её любимый когда-то. Теперь она его ненавидела.

Она ждала. И молилась, не Богу, в которого не верила, а ему. Герману. Человеку, который пересёк ад, чтобы вернуться к ней. Который научился любить. Который обещал вернуться.

И она верила. Потому что он всегда выполнял обещания. Всегда. Даже когда это было невозможно.

_____

Дверь кабинета закрылась за Германом с глухим стуком. Он оказался в большой комнате, обшитой тёмным деревом. Книжные шкафы до потолка, массивный стол у окна, камин, в котором догорали угли. И кресло. Высокое, кожаное, с резной спинкой. В нём сидел Александр.

Он был не один. Рядом с креслом, держась за перевязанное плечо, стоял Шрам. Лицо его было бледным от потери крови, но глаза горели ненавистью. В здоровой руке он сжимал пистолет.

— Я же говорил, что он вернётся, — произнёс Шрам, глядя на Германа. — Не добил ты меня в лесу, цербер. Зря.

— Я не добил тебя, потому что спешил, — ответил Герман спокойно. — Но эту ошибку я исправлю.

— Не в этот раз, — Шрам поднял пистолет, целясь Герману в грудь. — Сейчас ты подохнешь.

Александр наблюдал за происходящим с улыбкой. Он откинулся в кресле, положив ногу на ногу, наслаждаясь моментом.

— Видишь, брат, — сказал он. — Ты пришёл убить меня, а умрёшь сам.

Выстрел прогремел неожиданно. Но стрелял не Шрам.

Пуля вошла ему в лоб. Он дёрнулся, пистолет выпал из ослабевших пальцев, и он рухнул лицом вниз, на дорогой паркет. Кровь растеклась по дереву, смешиваясь с пылью.

В дверях стояла Эля. Её револьвер всё ещё дымился, рука не дрожала. Она смотрела на тело Шрама, на кровь, на неподвижное лицо. Потом перевела взгляд на остолбеневшего Александра.

— Ты, — выдохнул он. — Ты не могла...

— Могла, — сказала Эля. — И могу ещё.

Она вошла в комнату и встала рядом с Германом, плечом к плечу.

Александр побледнел. Усмешка сползла с его лица. Теперь он был один, без охраны, без своего цепного пса, лицом к лицу с двумя людьми, у которых были все причины его ненавидеть.

— Я... я заплачу... Всё, что хотите...

Герман шагнул вперёд. В его руке появился запасной нож, метательный остался в плече Шрама, но у него всегда был ещё один.

— Ты уже заплатишь, — сказал он. — Прямо сейчас.

Александр побелел. В один миг с его лица исчезла надменность, остался только животный страх. Он переводил взгляд с мёртвого Шрама на Элю, с Эли на Германа, и не видел ни единого шанса. Только дымящийся револьвер в её руке. Только нож в его.

— Ты не убьёшь меня, — сказал он, но голос сорвался, выдавая его с головой. — Ты не сможешь. Мы семья.

— Ты мне не семья, — ответил Герман. — Ты цель.

Александр рванул ящик стола. Пальцы скользнули по дереву, нашарили холодную рукоять: маленький дамский пистолет с перламутровой накладкой, который он держал на случай, если враг подойдёт слишком близко. Случай настал.

Он выхватил пистолет и выстрелил, даже не целясь. Пуля ушла в стену, выбив облако штукатурки. Герман не дёрнулся. Он продолжал идти вперёд, медленно, неумолимо, как тектоническая плита. Александр выстрелил снова, в потолок, посыпалась побелка. Руки тряслись так, что удержать ствол было почти невозможно.

— Стой! — закричал он. — Я приказываю тебе! Я твой хозяин!

— У меня нет хозяев. Уже давно.

Третий выстрел. Пуля чиркнула по рукаву Германа, вспорола ткань, но не задела кожу. Расстояние между ними сократилось до метра. Герман протянул руку, не быстро, а уверенно, как забирают опасный предмет у ребёнка, и вынул пистолет из пальцев Александра. Тот даже не сопротивлялся. Просто смотрел, как его последняя защита исчезает в руке цербера. Герман положил пистолет на стол, подальше от края.

— Ты не умеешь стрелять, — сказал он. — Ты никогда не умел. Ты нанимал людей, которые убивали за тебя. Ты отдавал приказы из безопасного кресла. Ты думал, что власть это когда другие делают грязную работу. Но сегодня грязную работу будешь делать ты сам. Своей кровью.

— Я заплачу! — Александр попятился, упёрся спиной в книжный шкаф. С полки упала какая-то безделушка, разбилась о паркет. — Всё, что хочешь! Деньги, документы, самолёт! У меня есть счета в Швейцарии, я всё отдам!

— Деньги? — Герман коротко, без замаха, ударил его в челюсть. Александр отлетел к стене, сполз по ней на пол. Из разбитой губы потекла кровь, закапала на белоснежную рубашку. — Мне не нужны твои деньги.

— Пожалуйста... — Александр попытался отползти, цепляясь пальцами за паркет. Герман наступил ему на лодыжку. Хрустнула кость. Александр закричал высоко и пронзительно, как кричат люди, которые никогда раньше не испытывали настоящей боли.

— Это за её запястья, — сказал Герман. — Ты хватал её так, что оставались синяки. Помнишь?

— Я не... я не хотел...

— Врёшь. Ты хотел. Тебе нравилось.