Чужъ

— Спина к спине, — сказал я. Шёл впереди. Горислав и Секач развернулись, двинулись за мной, прикрывая бока.

Подошёл к кустам. Серпом убрал ветви — раз, другой. Открылось.

Тело. Дружинник, что бежал с теми двумя. Без головы. Лежал на боку, руки подогнуты. Кольчуга сорвана клочьями — звенья разбросаны вокруг, вдавлены в землю. Кафтан разодран. На теле — следы. Когти, глубокие, длинные — рёбра проступали сквозь мясо. На плече — укус. Зубы вошли до кости, раздробили ключицу.

Оба увидели. Побледнели.

— Господи помилуй. — Секач сглотнул, лицо налилось кровью. Вышел вперёд. — Ты, тварь лохматая! А ну выходи сюда! Выходи биться!

Горислав замер над телом. Стошнило — упал на колени, выплеснул на мох.

Я головой покрутил. Молодой глаз прикрыл. Красная дымка прыгала от одного дерева к другому. Смотрела на нас. Близко. На верхушке ели.

— Иди сюда! — кричал Секач.

— Тише. Он и так слышит, — сказал я.

— Почему не идёт? Почему прячется?!

— Ночь ждёт.

Облака шли медленно — серые, тяжёлые. Солнце уже не пробивалось. Лес погружался в сумерки. Тени удлинялись, расползались. Верхушки сосен ещё горели рыжим, но внизу уже сгущалась темнота. Вечер спускался на лес — тихий, душный.

Разожгли костёр. Секач высек искру, долго дул на трут — руки тряслись, пальцы не слушались. Занялось. Пламя затрещало. Свет лёг на лица — серые, впалые. Горислав сидел, обхватив колени, смотрел в огонь не мигая. Секач подбросил ещё хвороста, вытер нос рукавом. Оба вымотанные — плечи опущены, спины сгорблены. Никто не говорил.

Ели молча. Хлеб чёрствый, ломали руками. Вяленое мясо — жёсткое, солёное. Воду пили по глотку, передавали бурдюк. Капли падали на угли, шипели.

Я прислонился спиной к дереву. Зажгло страшно — царапины от когтей не давали замереть в одном положении. Шевельнулся — новая вспышка. Пальцы дрожали, кожа побелела на костяшках. Холодный пот выступал с каждым приступом боли. Дышал часто, мелко.

В руках держал серп. Рукоять скользкая от пота. Глаза поднял — дымка красная вдали, у кромки леса. Не шевелилась. Свернулась калачиком.

— Боюсь, ночь не переживём, — помотал головой Горислав.

— Попробуем не спать. Но в прошлый раз было так же, — зевнул Секач. — Тело предаст.

Я поднял глаза. Спину чуть оторвал от ствола.

— Если только… — Они посмотрели на меня. — Возьмите тряпки, засуньте в рот. И повернитесь ко мне голыми спинами.

— Что? — переглянулись они.

— Выжить хотите? Делайте, что говорю.

Стянули рубахи. Кольчуги скинули — железо лязгнуло о землю. Тряпьё в рот засунули, смотрели из-за плеча. Мычали.

— Если закричите сейчас — мы трупы.

Я сунул серп в костёр. Лезвие грелось, краснело. Достал. Пошёл к Гориславу первому. Лезвие легло на спину. Кожа зашипела, побелела по краям. Он замычал, забился — Секач держал его за плечи. Я вёл серпом — полоса, вторая. Кровь не шла — прижигало сразу.

Секач сел следующим. Зажал тряпку зубами, аж скулы затрещали. Серп лёг на широкую спину. Шипело. Он мычал глухо, как бык. Я резал — ровно, глубоко. Кожа расходилась, пахло палёным мясом. Три полосы. Четыре. Он упал на колени, но не кричал.