Чужъ

Кот оттолкнулся. Сбил меня с ног. Сам упал на землю. Прыгнул на лапы — повело в стороны. Ноги разъезжались. Пытался закрепиться когтями в земле. Передние лапы поднял, смотрел на меня, рычал. Пена капала с пасти. Когти выпустил на задних, вцепились в мох. Сделал шаг ко мне — повело вправо. Упал. Снова встал — повело назад. Закричал как человек. И скрылся в чаще.

Я упал на спину. Спина вся влажная от крови. Земля холодная, унимала боль. Луна скрылась за облаками — темень, только звёзды кололись.

Оперся на серп. Встал. Влажные дорожки сочились по телу — грудь, бок, нога. Шёл медленно. Ветки ломались под сапогами. Дышал глубоко.

В руке усы. Длинные, чёрные. Дёргались как черви, скручивались, распрямлялись. Я повернул голову в чащу. Закрыл молодой глаз. Дымка — красная точка вдали. Металась туда-сюда.

Крик. Мужики закричали. Я ускорил шаг.

На поляне все уже проснулись. Стояли кругом. За оружие похватались — кто меч, кто топор. Смотрели вниз.

Тело Митьки лежало у бревна. Руки раскинуты, ноги скрючены. Одежда пропиталась кровью — чёрной, уже густеющей. Головы не было. Только рваный край шеи — кожа лоскутами, позвонки белели. Кровь залила мох, пропитала землю.

Горислав подошёл ко мне. Бледный, губы тряслись.

— Что было здесь?!

— Кот. — Я протянул ладонь. На ней дёргались усы.

— Кот?

— Я слышал… мурчание перед сном, — сказал дружинник с серьгой. Глаза бегали.

— Говорили, что тут кот-баюн бродит. Людей ест. — Грузный обнял тело Митьки, прижал к груди. — Никто не верил.

— Неужто он напал…кот? — Горислав сел на бревно. Руками схватился за голову. Качался.

— Ты убил его? — спросил грузный.

— Нет. Сбежал. Но пока не опасен. Если усы не умеет отращивать.

— Надо Митьку похоронить…

Утро показалось над лесом — серое, тихое. Птицы не пели. Свет пробился сквозь кроны, лёг на поляну косыми полосами.

Могилу копали саблями. Земля мягкая, податливая — мох сняли, рыли по очереди. Яму вырыли неглубокую, но широкую. Тело уложили на плащ. Руки сложили на груди. Сверху тело прикрыли плащом. Грузный прочитал молитву — тихо, запинаясь. Каждый бросил горсть земли. Горислав — первый. Я — последний. Земля падала на плащ, на ряднину.

Насыпали холмик. Сверху положили камни. Грузный воткнул в землю две ветки крестом.

— Во сне убил. Мог всех нас так перебить. — Грузный сплюнул. — Как идти-то нам дальше, если тот рыскает тут? Баюн. Горислав?

Десятник вытер пот со лба. Посмотрел на меня.

— Ты нас… защитить от него сможешь?

— Видать, он меня тоже усыпил. На время.

— То есть в следующую ночь опять могут? — Дружинник упал на землю, схватился за голову.

— Уходить отсюда надо. Мы уходим! — сказал другой.

Двое других встали рядом с ним.

— Вы чего это? Вам за что князь платит? — сказал грузный.

— Уж точно не за то, чтобы с таким ворогом драться! — ответил тот.

Горислав поднял палец. Показал в сторону, наверх. Застыл. Все обернулись.

— С… смотрите…

На верхушке сосны сидела чёрная, грузная туша. Глаза блестели вдалеке. Лапами ствол обнял. Хвост бился о воздух.

— Это он?!

— Да, — ответил я.

Трое дружинников переглянулись. Похватали вещи. Дали дёру по лесу.

— Эй, вы! Стоять! — крикнул им грузный. — Горислав, какого чёрта ты молчишь!

Десятник не сводил с сосны глаз. Хотя наверху уже никого не было. Бледный. Губы синие.

— Он перебьёт их. — Я кивнул в сторону, куда убежали дружинники. — Не даст выйти из леса.

Грузный упал на землю.

— Чёрт…мать их…

— Ладно. — Я вышел вперёд. Спина горела, кровь сочилась сквозь повязку. — Надо вывести вас к богатырю.

— Ты с ума сошёл? — Горислав уставился на меня. — Нам бы живыми отсюда выйти. Как же…

— Кот пока займётся теми, кто бежал. У нас есть время, чтобы выйти на богатыря. — Я выставил ногу вперёд. — Идёте?

Грузный встал. Головой помотал.

— Займётся ими… ты так просто это говоришь… Горислав… идём?

— Идём, Секач. — Десятник смотрел по сторонам. Глаза бегали по верхушкам деревьев.

Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы теснились, ветви переплетались над головой — света почти не осталось. Под ногами корни, камни. Шли молча. Секач впереди, Горислав за ним, я позади.

Деревья расступились. Впереди открылось место. И посреди него — деревня. Мёртвая, старая. Дома вросли в землю, крыши провалились, брёвна почернели, поросли мхом и грибами. Улицы заросли бурьяном в человеческий рост. Плетни завалились.

Посреди деревни, на взгорке, стоял идол. Деревянный, высокий, в два человеческих роста. Фигура грубая — голова с усами, руки вдоль туловища, на поясе что-то вроде меча. Краска давно сошла, дерево потрескалось, мох забился в щели.

Секач подошёл, задрал голову.

— Перун. Идол Перунов. — Он перекрестился. — Старый. Давно тут. Ещё до князя Владимира, может.

Я обошёл деревню по краю. Дома — одни остовы. Внутри пусто, темно. Ни костей, ни утвари.

За крайним домом увидел. Могилы. Разрытые. Десятка два — холмики, кресты, камни. Все раскопаны. Ямы зияли чёрным. Земля вокруг сухая, спекшаяся. Из одной торчала кость — берцовая, человечья. Рядом — череп, укатившийся в бурьян.

Я подошёл к идолу. Ещё раз осмотрел. Наклонился, взял горсть земли. Топтанная. Свежая. Среди комьев — часть травинки, влипла в землю. Поднёс к носу. Запах сладкий, влажный. Осока. Растёт только у воды — у ручья, у болота. Здесь такой нет.

Поднял голову на идола. Дерево гладкое. Будто чищенное. Ни сучка, ни зазубрины. Рукой провёл — ладонь скользит. Не погода сгладила. Человек тёр. Позади идола — зола. Старая, серая, втоптанная. Костёр жгли. Давно, но в этом году.

— Кто-то приходил сюда. Наверное, богатырь.

Горислав и Секач подошли ближе.

— Потому что земля мята? — Секач придавил сапогом ком.

Достал ус кота из-за пояса. К носу приложил. Вдохнул глубоко. Потом к губам. Лизнул.

— Ты что делаешь? — Горислав отступил на шаг.

На языке — соль. Рыба. Речная, с тиной. Запах воды, застарелый, но острый.

— Тут есть река, — сказал я. — Надо идти к ней.

— Река? — Секач почесал голову. — Не слышал тут о реки.

— То есть богатырь у реки той? — спросил Горислав.

— Скорее всего. — Я спрятал ус обратно за пояс. — Кот рыбой кормился недавно. Судя по его передвиженям…

Что-то тяжёлое упало в кусты. Ветки дрогнули, листья посыпались. Мы достали оружие. Кусты шевелились.