Чужъ

Глава 10. Баюн

Холод пошёл по телу — от ступней, от кистей, к груди. Волосы на руках встали дыбом. Правая рука онемела, левая нога — чужие, как брёвна. Глаза открыл. Ночь. Темень. Все спят.

Горислав храпит, запрокинув голову. Дружинники, что сидели на стороже, привалились друг к другу, головы свесили. Сопят. Остальные также.

Издалека, от старого дуба, донёсся звук. Мурчание. Низкое, глубокое, ласкающее кожу. Шло не через уши — через кости. Пальцы расслабились, веки налились тяжестью. Рот раскрылся сам — ни звука. На голову давило сладкое урчание. Сознание ускользало.

Взялся за онемевшую руку. Поднял. По плечо — не моя. Сжал старой рукой. Ногти вошли глубже в кожу. Где-то вдалеке прорвалась боль. Ударил кистью о ствол дерева. Глухо. Ещё раз. Ещё. Бил, пока пальцы не отозвались — искрой, дрожью. Пока не почувствовал каждый сустав.

Ногу оторвал от земли с трудом — будто из глины выдирал. Встал. Покачнулся. Подошёл к Гориславу, взял за плечо, растормошил. Спит. Голова болтается.

— Горислав. — Язык ещё немел, ворочался с трудом. — Горислав!

Пальцами подкатил ему веки. Зрачки бегали из стороны в сторону — как мыши в клетке. Не просыпался.

Мурчание усилилось. Пальцем закрыл молодое ухо. Звук стал ярче — и боль пронзила голову, от виска до затылка. Я упал на колени. Дышать — мелко, часто. Отпустило. Встал. Серп достал.

Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Лес стал серым, плоским. На ветви дуба, в той стороне, где висели кости, пульсировало красное пятно. От него сочилась алая дымка, стелилась туманом по земле. Текла меж стволов, огибала корни. Дотянулась до поляны. Обвила спящих. Поднималась выше — по ногам, по рукам, к лицам.

Я пошёл на пятно. Ногу волочил за собой.

Пробрался ближе. Старался тихо — шаг, замираю, шаг. Серп прижат к бедру, чтобы не блеснул на лунном, тусклом свете. Ветки разводил медленно, отпускал без треска.

Дуб стоял надо мной. Черепа застыли. На той ветви, где я нашёл шерсть, сидело нечто. Спиной ко мне. Тёмное. Голову опустило, руки перебирали что-то на коленях.

Тело в мой рост. Пушистое — шерсть густая, чёрная, местами слиплась в колтуны, торчала в стороны. Хвост свисал с ветки, вился судорожно. Одна лапа качалась в воздухе. Кошачья. Пальцы с подушечками, когти втянуты. Мурчание шло от него — низкое, грудное, как котёл на слабом огне.

Чёрная голова приподнялась. Уши вытянулись — острые, с кисточками. Одно повернулось в мою сторону.

— Чего не спишь? — заговорил он. Голос певучий, но хриплый и ломаный.

Я остановился.

— Ты кто?

— Это ты в гости пришёл, тебе и отвечать. — Лапы продолжали копашиться на коленях.

— Лукьян.

Я подошёл ближе. Услышал шкрябание.

Он резко повернул голову. Морда кошачья, шерсть густая, засмоктанная, в слюне. Рот с белыми клыками — верхние торчали вниз, нижние вверх. Нос влажный, чёрный. Усы длинные, подрагивали. Только глаза — навыкате, как у рыбы, вышли из орбит. Смотрели в стороны, горели ярко, отражали лунный свет. Облизнулся — язык шершавый, розовый.

— Так ты почему не спишь, Лукьян? — повторил он.

— Нужно, чтобы спал?

Кот чуть голову склонил, дёрнул ухом.

— Вы за Илюшкой пришли?

— Богатырь?

— Да, ещё какой. Сил немерено. Рычит так, что шишки падают. Не боишься его?

— Знаешь, где он?

— Знаю. Только вы не найдёте его.

— Почему?

Кот обернулся ко мне. Лапой взялся за верёвку, пододвинулся ближе к краю ветви. Достал голову. Рыжая, конопатая. Митька. Кровь капала на землю с шеи, тёмная, густая. Глаза смотрели вверх, рот раззявлен.

Я серп выхватил. Кот закинул голову на ветвь, покрутил по оси.

— Спиртом от него. Так и прёт.

Я бросился вперёд, к его свисающей ноге. Лезвие серпа блеснуло — мимо. Кот дёрнулся, и я рассёк воздух.

Голову поднял — никого. Только ветка качнулась. Шуршание наверху, в кроне. Лапой ударил по одной ветви, зацокотали черепа. По другой — затрещали, забились друг о друга. Звук плясал со всех сторон.

Я смотрел по сторонам. Дуб обошёл медленно. Серп у груди. Ноги перебирал осторожно — сучья, корни. Черепа стучали. То слева, то справа. Кот мелькал в кроне текучей тенью.

Слева. Повернулся. Из куста в кусты пробежал кот. Но не как животное — будто человек, что встал на четвереньки. Перебирался ловко, оттопырив горб.

Шелест сзади. Обернулся. В спину вонзились когти. Запекло. Вошли глубоко, под лопатки. Четыре лапы — все впились. Дыхание в затылок, вонючее. Туша тяжёлая, придавила.

Рванулся назад. Ударил тварь о ствол дуба, прижал своим телом. Кот извернулся, когти прошли по коже, вспороли. Я закричал. Он оттолкнул лапами — я развернулся быстро, рубанул. Серп черканул по коре, срезал полосу.

Хвост обмотал мне ногу — крепко, как жгут. Рванул в сторону. Я упал лицом в мох. Кот прыгнул сверху, когти вырвались из подушек. Зарычал мерзко, протяжно. Я выставил серп вперёд. Лезвие чиркнуло по лапам — кровь брызнула мне в лицо, горячая, густая. Кот покатился кувырком. Сел на две ноги. Смотрел на лапы, облизывал окровавленные подушечки. Зубы сцепил.

— Головой твоей любоваться буду, — прошипел он.

Встал на четвереньки. Одну лапу держал на весу. Кровь капала на мох. Ходил из стороны в сторону — плавно, пружинисто, горб ходил вверх-вниз. Глаза дёргались, горели ярким — рыбьи.

Усы его подрагивали. Кончики загибались вперёд, к земле, потом расходились в стороны, потом снова вперёд. Не как у зверя, что чует добычу. Иначе. Когда он шёл влево — усы шли вправо. Когда вправо — усы влево. Раньше движения — раньше шага.

Он двинулся вперёд. Скачками. Я серп держал перед собой. Кот раскачивал меня — бросок влево, бросок вправо. Я повернулся — он уже рядом. Вцепился в левый бок. Обвил меня. Голова вниз, когти в ногу. Хвост обмотал шею. Стянул.

Одна лапа схватила предплечье — туда, где серп. Растягивала руку, выламывала. Я начал крутиться вокруг оси. Голова кота болталась на весу. Подошёл к дереву, ударил мордой о ствол. Хватка ослабла. Вырвал руку с серпом. Схватил за хвост.

Кот сделал кувырок, пытался вырваться. Морда возле моего лица. Пасть раскрыл — зубы блеснули, целил в руку. Я выпустил хвост в последний миг. Пасть щёлкнула вхолостую. Я пальцами схватил за усы. Рубанул лезвием по ним. Обрезал.