Страница 4 из 19
Глава 2
Двигались мы в ночной темноте. Дорога шла вдоль редкой посадки, где пыль смешивалась с волжской сыростью. Я на себе ощутил прелесть обмоток, все же для больших расстояний они удобнее сапог, да еще и компрессию держат — ноги не отекают, выходит что-то типа лечебных чулок. Всегда считал, что обмотки делают из хлопковой ткани, вроде куска простыни или рубахи, а в реальности они оказались трикотажными.
Звёзды светили скупо, луна, хотя и была почти полная, но тоже еле проглядывала сквозь дымку, а над горизонтом, далеко за невидимой отсюда Волгой, висело грязно-красное зарево над Сталинградом. И в отсветах этого зарева казалось, что ночь так и не наступила, что где-то там, впереди, случился закат, да так и застыл.
Из обрывков разговоров и негромких команд я уяснил, что мы шли к району сосредоточения полка, где-то между Красной Слободой и Средней Ахтубой. Оттуда — подготовка к переправе через Волгу на правый берег, в сам Сталинград.
Лейтенант Потапов шёл чуть впереди и сбоку от колонны, одна рука на кобуре, будто в любой момент готов выхватить пистолет. Молодой ещё, злой от недосыпа, он напряжённо вглядывался в полутьму и дёргал головой на каждый шорох. Его назначили старшим нашего маршевого пополнения, но судя по всему, временно. Его задача была довести нас до пункта переброски.
И вот впереди по дороге обозначился громоздкий тёмный силуэт. Послышался скрип. Потапов поднял руку — колонна неровно остановилась, с шорохом вещмешков и тихим звоном армейских котелков. Кто-то скинул сидор под ноги, кто-то присел на обочину, обрадовавшись передышке.
Из темноты выползла понурая лошадь, еле перебиравшая копытами по разбитой колее, таща нагруженную телегу. Узлы, тюки, старый чемодан, перетянутый ремнями, мешок, плетёная из прутьев клетка с курами — всё это громоздилось поверх соломы так, что телега кренилась на правый борт.
На дощатом облучке сидела женщина в сером платке, рядом мальчишка лет десяти, хохлился, как воробей и тонул во взрослом пиджаке не по размеру, наброшенном на худые плечи. За ними у борта, тряслась старуха, держа на коленях какой-то узел. А в центре телеги, полулёжа на соломе, устроился мужик с перебинтованной головой. Бинт был до самых глаз, а клочковатая рыжеватая щетина закрывала вторую половину лица.
— Стой! — приказал Потапов и шагнул к телеге. — Кто такие?
Женщина запоздало потянула вожжи, хотя лошадь и так встала. Руки у неё заметно подрагивали.
— Свои это, товарищ боец.
— Кто свои? — строго спросил Потапов.
— Из-за Зари мы, беженцы. У родни под Барковским стояли, ночью по хуторам бомбы пошли. Мужика моего контузило, не говорит теперь ни слова. Сказали, к Средней Ахтубе надо пробираться, а там сельсовет людей принимает.
Я смотрел на контуженного. Тот сидел неподвижно, упёршись спиной в узлы, и только глаза всё следили за Потаповым из-под бинта, будто взгляд зацепился и уже не мог оторваться от нашего командира.
— Документы есть? — спросил Потапов у женщины.
Та засуетилась, полезла за пазуху по привычке, потом стала перебирать тюки, рыться в узлах. Наконец, вытащила какую-то смятую слипшуюся бумагу.
— Были, товарищ боец. В доме всё сгорело, вот только справка осталась, да и та мокрая.
Потапов повертел в руках размокший комок — бумага расползалась под пальцами, и разобрать на ней ничего было нельзя. Вернул справку.
— Да свои мы, свои, — запричитала женщина. — Ой, родненькие, отомстите за нас гадам фашистским! А мы молиться будем. Мишка у меня только вот заикаться перестал, вот как бомбили.
Она кивнула на мальчишку. Тот сидел, вцепившись пальцами в борт, и смотрел на нас круглыми глазами.
— Куры вот, — женщина кивнула на плетёную клетку. — Глупость, конечно, какая, но куда ж их бросишь? А может, курочек заберёте, родненькие? Супчик сварите?
Куры тихо переступали лапами, веки закрыты, в полумраке они ничего не видели и сидели смирно.
Я посмотрел на телегу, на тюки, на мужика. Что-то тут было не так. Чутьё, нажитое за годы войны в другой жизни, будто негромко постучалось — не то, не то.
— Почему ночью идёте? — продолжал Потапов.
— Так днём самолёты. Пужливо нам.
— Ясно. Пропустите колонну и проезжайте. И осторожней.
Он потрепал мальчишку по чубу, и пацан встрепенулся, рот открыл, будто хотел что-то крикнуть, — но старуха резко притянула его к себе и прижала очень крепко. Мальчишка что-то хмыкнул, а у старухи у самой руки тряслись.
Устали?
— Боится он, — шепнул мне Потапов. — Людей в форме тоже боится, хотя и свои. Вот что война творит.
— Удачи вам пожелаю, разрешите, — сказал я и подошёл к телеге. — Счастливо добраться.
Протянул руку мужику. Тот помедлил секунду, потом ответил. Ладонь у него оказалась крепкая и холодная. Я задержал её в своей чуть дольше, чем следовало, потом отпустил.
Мы прошли дальше. Телега тронулась, и скрип колёс растворился в ночи.
Я шёл молча, считал шаги. На двести пятидесятом подошёл к Потапову.
— Товарищ командир, разрешите обратиться.
— Что тебе, Скрипач?
— Скрипач? — удивился я.
— Ну как же, ты ж, вроде, музыкант. Вот тебя скрипачом все и кличут.
— А, ну да, конечно. На скрипке играю, — кивнул я.
— Кажись, ты говорил, что на фортепиано.
— Ну и на нём тоже. Не важно. Я чего сказать-то хотел, — я понизил голос и пошёл совсем близко с Потаповым. — Прикажите на перекур встать, а мы с вами потихоньку за телегой вернёмся.
— Зачем? — нахмурился лейтенант. — Что ещё?
— Не сельские. Диверсанты это.
— Чего?
Потапов остановился так резко, что я чуть не врезался ему в спину.
— Я говорю, телегу проверить надо.
— Ты что, Скрипач, в каждом беженце врага видишь? Баба-то русская. Нет у немцев баб на войне, а тем более диверсантов.
— Женщина русская, — согласился я. — Но напуганная. И боится она не бомбёжки, товарищ командир. Она этого своего боится, пассажира — того, кого мужем назвала. Косится на него каждый раз, когда говорит. Мальчонка к бате не льнёт, сидит от него в другом конце телеги. И, вроде, крикнуть что-то хотел, но старуха так сжала — напомнила ему помалкивать, а у самой руки подрагивают.
Потапов недовольно хмурился.
— Ну так война, бомбёжку пережили, вот и трясётся.