Смотри и помни

Первым вошёл Лань Сичэнь в парадных одеждах главы ордена, расшитых серебром. Он шёл медленно, но ровно, спина прямая, взгляд устремлен вперед. Только пальцы, сжимавшие Лебин, побелели от напряжения.

За ним следовал Лань Чжань. Безупречный, как всегда. Но Вэй Усянь видел, каких усилий ему стоило сохранять это спокойствие.

Братья поднялись на возвышение и встали по обе стороны от алтаря.

Лань Сичэнь поднес Лебин к губам. Первый звук флейты разорвал тишину. Это была не мелодия, а скорее плач. Протяжный, чистый, пронзительный. Он плыл по залу, заставляя воздух дрожать. Вэй Усянь впервые слышал, чтобы Лань Сичэнь играл так. В его игре не было привычной мягкости и спокойствия. Только боль.

Лань Чжань положил пальцы на струны гуциня и замер. Когда голос флейты стих, он ударил по струнам, потом ещё раз и ещё.

Звуки циня и флейты сплелись в древнюю, полную горечи и света песнь. Ту, что играют лишь однажды, провожая самых близких.

Адепты стояли неподвижно, как изваяния, кто-то из них плакал, не скрывая слез, старейшины склонили головы.

Вэй Усянь нашёл взглядом Сычжуя. Тот стоял в первом ряду рядом с Цзинъи. Оба юноши были бледны и напряжены. Сычжуй держался идеально прямо, но пальцы его правой руки, лежавшей на рукояти меча, едва заметно дрожали. Поймав взгляд Вэй Усяня, он облегчённо кивнул.

Цзинъи стоял рядом с ним, плотно сжимая губы. Глаза у него покраснели, он смотрел в одну точку прямо перед собой, явно пытаясь не заплакать.

Музыка постепенно стихла.

Лань Сичэнь опустил флейту и заговорил. В его голосе чувствовалось те же печальные ноты, что и в музыке.

— Старейшина Лань Цижэнь посвятил всю свою жизнь ордену, правилам и долгу. Он был строг, но справедлив. Он много требовал с нас, но ещё больше — с себя. Мы помним его уроки и будем следовать его заветам.

Он взял с подноса табличку и подошёл к стене, где в нишах стояли таблички с именами предков.

— Дядя… сегодня мы возвращаем тебя к тем, кто стоял на страже нашего ордена с самого его основания. Присоединяйся к хранителям Гусу Лань. Пусть твоё имя встанет рядом с их именами, и да обретёшь ты покой среди тех, кто всегда защищал наш дом.

Глава ордена установил табличку на свободное место рядом с именем отца. Адепты начали подходить к алтарю, чтобы попрощаться. Они кланялись, зажигали благовония, а затем подходили к братьям, чтобы выразить соболезнования. Глава ордена принимал их со сдержанной улыбкой, а Лань Чжань стоял неподвижно, глядя на табличку с именем дяди, и почти не реагировал на то, что ему говорили.

Когда поток прощающихся иссяк, Лань Сичэнь положил руку брату на плечо и что-то тихо сказал ему. Лань Чжань едва заметно покачал головой. Лань Сичэнь кивнул и вышел из храма, оставив его одного.

Лань Чжань ещё долго стоял у алтаря, затем коснулся деревянной таблички и резко развернулся. Проходя мимо колонны, у которой стоял Вэй Усянь, он даже не поднял глаз.

Вэй Усянь остался один. Он подошёл к алтарю, не ближе, чем позволяли правила, трижды поклонился, как кланяются тем, кого уважают, и сразу вышел из храма.

Солнце уже клонилось к закату. Облачные глубины купались в золотистом свете, и тишина казалась уже не траурной, а умиротворенной. Прощание закончилось.

Вэй Усянь догнал Лань Чжаня уже почти у самой Цзинши. Тот шёл медленно, плечи опущены, голова чуть наклонена.

— Лань Чжань.

Он остановился.

— Лань Чжань, посмотри на меня.

Лань Чжань медленно повернулся. В его обычно спокойных глазах плескалось что-то тёмное и тяжёлое. Боль. Усталость. И отчаяние, которого Вэй Усянь никогда прежде не видел.

— Вэй Ин… — его голос был низким, почти хриплым. — Оставь меня. Пожалуйста.

Вэй Усянь шагнул ближе.

— Нет.

Лань Чжань закрыл глаза. На миг показалось, что он сейчас развернётся и уйдёт, но вместо этого он просто продолжил путь. Вэй Усянь шёл рядом.

— Лань Чжань, я не уйду.

— Мне нужно побыть одному.

— Нет. Я вижу, как тебе плохо. Я не могу просто уйти и оставить тебя с этим.

Они вошли в Цзинши. В комнате было сумрачно. Лань Чжань положил гуцинь на столик и замер рядом, словно не знал, что делать дальше.

— Вэй Ин… — голос сорвался. — Пожалуйста. Уйди.

— Я не уйду, — сказал Вэй Усянь, подходя ближе.

Лань Чжань резко повернулся к нему. Глаза блестели от непролитых слёз.

— Он учил меня держать меч… Играть на цине… — голос дрожал. — Он говорил, что правила — это всё, что у нас есть. Что без правил мы ничем не отличаемся от зверей.

— Я помню, — сказал Вэй Усянь. — Мне он тоже это говорил.

— А теперь его нет. Я стоял там, смотрел на его имя и не мог поверить. Я должен учить других тому, чему учил он. Я должен быть сильным… Ради брата… Ради ордена…

Слезы покатились по его щекам.

— Я не могу, — выдохнул Лань Чжань. — Я не могу, Вэй Ин.

Он закрыл лицо руками. Плечи дрогнули. Беззвучно, но Вэй Усянь видел, как он пытается сдержать то, что рвётся наружу. Потом колени подогнулись, и Лань Чжань опустился на пол прямо там, где стоял.

Вэй Усянь молча сел рядом с ним. Не было слов, которые здесь подошли бы. Он смотрел прямо перед собой и не двигался — просто был рядом, как стена, о которую можно опереться, не говоря об этом вслух.

Через какое-то время дыхание Лань Чжаня стало ровнее. Он опустил руки и откинул голову назад, глядя в потолок.

— Вей Ин… — сказал он голосом, ставшим наконец его собственным, — Прости…

— Не за что, — мягко ответил Вэй Усянь.

— Я…

— Не надо. Не сейчас.

Они молчали. За окном темнело. Лань Чжань не вставал, и Вэй Усянь не торопил его. В какой-то момент он почувствовал, как плечо рядом стало тяжелее — Лань Чжань задремал прямо там, сидя, сморённый усталостью нескольких бессонных дней сразу.

Вэй Усянь осторожно встал, взял с кровати одеяло и набросил ему на плечи. Поднимать его и укладывать на кровать означало разбудить. Уйти и оставить его вот так — тоже не дело.

Вэй Усянь вздохнул, прилег на циновку у дальней стены и закрыл глаза. Утром он скажет, что просто задремал, пока ждал, когда тот проснётся.