Артистка

Аркадий Петрович рассмеялся вместе с другими этому заявлению, но сказал, что готов с величайшей охотой поддерживать подобный разговор, так как сам состоит ее горячим поклонником. И тотчас же с увлечением и со свойственной ему легкой витиеватостью рассказал, как видел эту Леонтьеву в последний раз проездом через Москву в «Дездемоне» и как она поразила его своим талантом и какою-то особенною чарующей женственностью.

Аркадий Петрович при случае вообще любил говорить маленькие красивые речи, которые ему казались очень интересными и остроумными, но которые быстро надоедали другим.

Придравшись к удобному случаю, он перешел от Леонтьевой в частности к театру и искусству вообще, доказывая его великое значение у всех народов и его бесспорное влияние на культуру и цивилизацию человечества.

Все, что он говорил, было вполне справедливо и даже умно и красноречиво, но все это было так давно известно, что слушать его было как-то неловко и скучно, – точно он говорил не умные, всеми признанные истины, а какие-то пошлости и глупости, а Чемезова этот высокий тон его речей всегда слегка раздражал.

– Ну а что же твой винт? – спросил он у него насмешливо.

– Ну что винт! – небрежно пожимая плечами и как бы выказывая к винту полное презрение, сказал Аркадий Петрович. – Нельзя же в самом деле все на него променивать! Мы и так с этим винтом бог знает до чего дошли! Нас более не интересует ни искусство, ни литература, ни музыка, ничего! Все удовольствия сводятся на вечер с винтом.

– А я была бы даже очень рада, – сказала Елена Николаевна, как-то странно оживляясь и кидая на мужа недоброжелательный взгляд, – если бы этот винт административным порядком воспретили, а то ты в один прекрасный день не только литературу и музыку, но и действительно меня с детьми на него променяешь.

– Ну положим, это уж немножко слишком! – несколько виновато и сконфуженно засмеялся Аркадий Петрович. – Вот, не могу никак обезоружить ее против винта! Что поделаешь с этими женщинами, когда они что-нибудь заберут себе в голову! – обратился он смеясь к Чемезову, ища в нем поддержки и защиты.

Винт был единственным вопросом, в котором супруги, жившие очень дружно, не сходились. Елена Николаевна, за отсутствием других причин, не на шутку даже ревновала к нему мужа.

– Однако, Юрий, – сказала она брату, желая обратить его внимание на Мери, – ты совсем не угощаешь свою соседку, даже вина ей ни разу не предложил! Нет, ты плохой сосед; впредь я тебя лучше буду сажать с Аркадием, – о том тебе не надо будет, по крайней мере, заботиться.

– Да! – воскликнул со смехом Аркадий Петрович, очень довольный, что неприятный разговор о винте покончился. – Я и сам себя не забуду! Особенно когда ростбиф так артистически зажарен! И ты много теряешь, Юрий, что не пьешь: после такого ростбифа марго необходимо! Я понимаю – не пить все эти доморощенные фальсификации, но ведь я, как ты знаешь, держусь того принципа, что вина нужно выписывать прямо, так сказать, с места их рождения, и потому могу тебе поручиться, что такое марго или такую мадеру, как у меня, ты не у многих достанешь!

– Верю, – сказал Чемезов сухо, – но твой принцип – пить только настоящие вина, а мой – не пить их совсем.

Елена Николаевна чуть-чуть покраснела. Ей нравился принцип мужа выписывать вина прямо с места, но не нравилось, что он так часто об этом говорит, хотя, раз он это говорил, она считала своим долгом не только не выказать своего неодобрения при других, но, напротив, даже поддержать его.

– Я тоже предпочитаю, – сказала она таким тоном, как будто была вполне согласна с мужем, – лучше меньше вина покупать, но хорошее, чем много и сомнительное: тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что не отравляешься!

Чемезов теперь уже привык к Аркадию Петровичу и даже полюбил его, как очень доброго и хорошего, в сущности, человека, но иногда, в минуты дурного настроения духа, он невольно думал, что, не будь он мужем Hélène, вряд ли бы он нравился ему, и еще менее он мог бы сойтись с ним так приятельски, как это случилось теперь. Его маленькая страсть к хвастовству и резонерству нередко раздражала Чемезова, и сначала он удивлялся тому, как такая умная и самолюбивая женщина, как Hélène, не только как будто не замечает смешных сторон мужа, но, напротив, держит такой тон, что точно ее Аркадий действительно человек выдающегося ума и способностей. Чемезов был уверен, что это совсем не было в ней ослеплением, свойственным влюбленным женщинам, что в глубине души она прекрасно видит все недостатки мужа, но не хочет только признавать их пред другими. И не хочет потому, что этот человек – ее муж, потому что она любит его и не только желает сама безусловно уважать его, но хочет такого же уважения к нему и от других своих родных, друзей и знакомых, составлявших их маленький кружок, и это нравилось Чемезову.

К пирожному снова пришли дети, и столовая разом оживились от их звонких, веселых голосков.

Елену Николаевну всегда, когда вся ее семья была в сборе подле нее, веселая и здоровая, охватывал прилив счастья и любви ко всем к ним. И теперь, при виде всех этих милых, дорогих ей лиц, прекрасные глаза ее заискрились еще мягче и лучистее от того растроганного чувства, которое овладело ею.

«Ведь это такое счастье! – говорила она себе, думая о брате. – Неужели же он не понимает и не хочет его для себя?» И она с нежной улыбкой взглянула на Мери, глубоко любя ее в эту минуту, как будущую жену своего брата, которая разделит с ним всю его жизнь, наполнив ее таким же счастьем и любовью, которые так щедро окружали саму ее, Елену Николаевну, и подарит ему таких же милых, хороших детей, какие были у нее самой…

IV

Тотчас после обеда, не допив даже кофе, Елена Николаевна встала и ушла вместе с Зиной одеваться, а остальные перешли в гостиную; брату она поручила занимать Мери.

– А ты, Аркадий, иди скорей, – сказала она мужу, – а то ты нас действительно задержишь.

Но Аркадий Петрович так удобно уселся в глубокое, мягкое кресло, стоявшее подле камина, что ему совсем не хотелось торопиться; он предпочитал спокойно выкурить прежде свою сигару и возвратиться опять к тем министерским новостям, рассказ о которых Чемезову не удалось докончить за обедом.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Елене Николаевне, что если суждено выйти чему-нибудь между Мери и Юрием, то это будет именно сегодня, и ей было досадно, что муж, давно уже посвященный в этот план, не понимает ее и своей ленью может испортить все дело.