Артистка

Зина радостно вскрикнула и, стремительно вскочив с кресла, бросилась на шею к брату, звонко, совсем еще по-детски, расцеловав его в обе щеки.

– Вот уж не ожидала, что ты даже и к обеду приедешь! – воскликнула она с восторгом, но сейчас же тревожно прибавила: – А в театр ты с нами ведь поедешь?

– Нет, – сказал Чемезов, поддразнивая ее, – не поеду!

– Ну вот! – воскликнула Зина с упреком и разочарованием.

Мери тоже на одно мгновение кинула на Чемезова тревожный взгляд, но сейчас же равнодушно отвела его.

– Не дурачься, Юрий! – сказала Елена Николаевна, не любившая обмана даже в шутках. – Зачем ты ее дразнишь? Успокойся, Зина: он поедет! – И она улыбнулась, говоря это Зине, но мельком взглядывая на Мери, тревожный взгляд которой уже подметила и огорчать которую ей совсем не хотелось.

Чемезов с чувством приятного спокойствия, всегда охватывавшего его в семье сестры, опустился в мягкое, глубокое кресло, нарочно пододвинутое для него Еленой Николаевной.

Он с удовольствием смотрел и на спокойно улыбавшуюся ему Hélène, и на тонкое, красивое личико Мери, нечаянно забывшейся и нежно смотревшей на него своими прекрасными синими глазами, и на сияющую жизнью и беспричинной молодой радостью Зину, и на самую даже комнату с ее мягкой, удобной, темной мебелью – на все это, так знакомое и милое ему, где он невольно отдыхал после своего тяжелого рабочего дня.

Чемезову «семья» – своя или чужая – всегда представлялась именно такою, какой он видел ее у Hé– lène. Ему казалось, что в настоящем, хорошем семейном доме все – и дети, и хозяйка, и квартира, и уклад жизни, и даже самая прислуга – все должно было быть точь-в-точь таким, как это было у Hélène.

Не только в образе жизни, но даже и в самой обстановке дома Олениных не было ничего, рассчитанного на показ, на внешний эффект. Жизнь их текла спокойно, приятно и разумно, согласуясь с потребностями и вкусами каждого из них; все управлялось одной заботливой рукой, но давление ее было так мягко и умело, что никого не оскорбляло, и его почти не замечали те, на кого оно распространялось.

Елена Николаевна не любила ничего пестрого, мишурного; она обставила свой дом красиво, но солидно; мебель везде была прекрасная и удобная, но не яркая и не нарядная на первый взгляд. Все вещи были хорошие, но не было ни одной, которая кричала бы и бросалась в глаза. Главным украшением служили роскошные цветы, к которым у Елены Николаевны была настоящая страсть. Несмотря на темный, по преимуществу, цвет обоев и обивки, все комнаты были полны воздуха и света, и в каждом уголке, на каждой вещице лежал отпечаток заботливой, любящей женской руки, и это придавало какую-то особенную прелесть и уютность, обаянию которых невольно поддавались все, кто был в доме близок.

– Аркадий сегодня что-то запоздал! – сказала Елена Николаевна, взглядывая на часы и замечая, что уже десять минут седьмого.

– Нет, я уверена, уверена, – с отчаянием закричала вдруг Зина, – что он непременно задержит нас и мы из-за него опоздаем в театр! Нет, ты подумай только, Юрий, кого мы увидим сегодня! Леонтьеву! Саму Леонтьеву!

– Величайшее событие! – сказал Чемезов ее же восторженным тоном. – Я по этому поводу даже всех служащих распустил тремя часами раньше!

– Ну вот, ты всегда так! – сказала Зина полусмеясь-полуобижаясь. – Конечно, это не событие, ну а все-таки… все-таки событие! Для меня, по крайней мере: я уж целую вечность жду не дождусь, когда увижу ее!

Между тем девочки Елены Николаевны, услышав дядин голос, с радостным криком вбежали в комнату, и все три, облепив его со всех сторон, с детским, захлебывающимся смехом рассказывали все вместе что-то о сломанной старой кукле, которую няня приняла за новую.

Наконец в передней раздался звонок.

– А, ну вот и Аркадий! – сказала, разом просияв, Елена Николаевна и, быстро оставив работу, встала навстречу мужу.

Аркадий Петрович, вытирая на ходу усы и бороду, вошел тем торопливым шагом, которым ходят запоздавшие люди, знающие, что их давно уже ждут. Он весело со всеми перездоровался, перецеловал всех с визгом бросившихся к нему девочек и с какой-то нежной, точно осторожной, лаской обнял жену, изъявив при этом большое удовольствие по поводу того, что «вся семья в сборе», как выразился он с легким ударением на слове «вся».

Елена Николаевна заторопилась с обедом: им надо было потом еще переодеваться, и она боялась, как бы и действительно не опоздать. Все общество перешло в столовую, ярко освещенную большою, висевшей над изящно сервированным столом лампой и казавшуюся еще уютнее и комфортабельнее других комнат.

Девочки, обедавшие раньше, ушли, и Елена Николаевна посадила брата подле Мери.

Чемезов прекрасно замечал все эти невинные проделки сестры, но они не раздражали его, как бывало прежде, а скорее только забавляли, порождая к ней какое-то теплое и несколько насмешливое чувство.

Мери, уже одетая для театра в гладкое белое суконное платье, сидела подле него такая стройная и изящная, что он невольно взглядывал на нее порой, любуясь тонким профилем ее прекрасной головки, с темными, гладко причесанными волосами, низко, красивым узлом заложенными на изящной линии ее шеи. Во всей ее фигуре и движениях, мягких и несколько медленных, было столько женственного и вместе с тем строго выдержанного и породистого, что она казалась почти холодной, и только светлые глаза ее, изредка поднимавшиеся тихим взмахом ресниц, светились мягким, нежным блеском, в контраст общему спокойному выражению ее лица, как бы застывшего в своей строгой, правильной красоте.

Разговаривая с Аркадием Петровичем о последних новостях в министерстве, интересовавших обоих мужчин, но дам оставлявших совершенно равнодушными, Чемезов все время бессознательно для себя наслаждался близостью Мери. Не видя ее, он почти забывал о ней, но при ней, и особенно у сестры, где он всегда сильнее чувствовал прелесть семьи, он невольно воображал Мери своей женой, хотя прекрасно сознавал, что этого никогда не будет потому, что женитьба будет мешать ему заниматься и слишком много отнимет времени, нужного для дела, в котором он видел главную суть и цель своей жизни.

Мало-помалу разговор сделался общим. Дамы наложили veto на политику, министерства и тарифы, объявив, что эти разговоры им давно надоели, и мужчины могут заняться чем-нибудь более интересным для всех.

– Давайте говорить о Леонтьевой! – воскликнула Зина, еще более весело при мысли, что чрез каких-нибудь полтора часа она наконец увидит ее.