Страница 67 из 370
– Когда же вы опять играете? – спросил ее Чемезов.
– Ах, уж и не говорите! – сказала она небрежно, скидывая с кресла какие-то вещи и устало опускаясь в него. – С этими переездами да раскладками и укладками такая возня, что, право, не до игры уж! И потом, по целым дням народ, один уходит, другой приходит, даже приготовиться не дадут!
– Это уже, кажется, по моему адресу, – сказал Чемезов, смеясь и невольно вынимая часы.
– О нет, – возразила она спокойно, ничуть не смутившись, – я не про вас! Вас, напротив, я и сама поджидала эти дни; а то, ведь не поверите, за день человек двадцать перебывает: и товарищи, и рецензенты, и знакомые, и полузнакомые, и совсем даже незнакомые; право, есть такие, что бог их знает, кто они и откуда и зачем являются! А ведь со всеми надо разговаривать и улыбаться…
– Как же вы будете играть завтра, если так утомились уже?
– О, это ничего не значит! – сказала она, махнув рукой. – Уж я привыкла; другой раз к вечеру так устанешь, что не только играть – говорить, кажется, не в состоянии! А приедешь в театр, начнешь одеваться, а главное, выйдешь на сцену – и всю усталость как рукой снимет. Ведь мы, актеры, народ нервный, «нутром живем», как говорит Сергей… Ну вот, видите! – прервала она себя вдруг с досадой. – Опять стучат! Войдите! – крикнула она нетерпеливо, почти сердито.
Дверь отворилась, и вошли два господина: один, толстый, высокий, с бритой актерской физиономией, ввалился грузно, отдуваясь на ходу, а другой, как-то робко и сконфуженно прятавшийся за спиной первого, к полному изумлению Чемезова, оказался тем самым Полем, которого бедная мамаша так усердно и тревожно оберегала третьего дня от «этой ужасной женщины» и который сегодня умудрился уже попасть как раз к этой самой ужасной женщине!
При виде Чемезова физиономия Поля вытянулась и приняла растерянно-испуганное выражение.
– Вот, Олечка, – заговорил бритый господин тем хорошо знакомым всем голосом, по которому Чемезов сейчас же узнал в нем одного из любимцев петербургской сцены, которого до сих пор видел только на сцене. – Привез тебе еще нового поклонника, милая, то есть, собственно говоря, привез-то не я его, а он меня; я-то уж отбояривался-отбояривался, да ничего с ним не поделаешь, – вези, да и только! Совсем ведь, милая, юнец из-за тебя ума решился!
Ольга безучастно, вовсе, кажется, не обрадовавшись этому новому поклоннику, взглянула на «юнца», стоявшего, как на горячих угольях, и совсем растерявшегося от неожиданной встречи с Чемезовым, хорошо знакомым не только с его папашей, но даже и с мамашей.
– Очень приятно, – процедила она сквозь зубы, едва взглядывая на него, но зато с Барсуковым ласково целуясь.
В первую минуту этот поцелуй немного озадачил Чемезова; но и она, и Барсуков сделали это так просто, что он невольно понял, что для них, старых товарищей, поцелуй этот был, вероятно, так же прост и обыкновенен, как для него пожатие руки.
– Ты, Олечка, уж покорми меня только, милая! – попросил Барсуков своим смешным голосом, когда, после взаимного представления с Чемезовым, грузно уселся в кресло, слегка затрещавшее под ним. – А то, признаться, сей нетерпеливый юнец не дал мне даже и червячка как следует заморить. Все упрашивал: поедем да поедем скорее, а то, говорит, папаша с мамашей обедают ровно в шесть, и мамаша сердиться будет, коли я, говорит, запоздаю.
Поль краснел и конфузился, стараясь в то же время элегантно и с достоинством вертеть свою треуголку, и то с приятной улыбкой взглядывал на Ольгу и Милочку, то беспокойно косился на Чемезова, присутствие которого совершенно связывало его.
– Ну а я поеду! – объявила вдруг Милочка, поднимаясь и подходя к зеркалу, пред которым кокетливо и, видимо, любуясь своим отражением, всегда немного умилявшим ее, стала надевать шляпу.
Но Барсуков почему-то ужасно всполошился, увидя, что она хочет уходить, и не пускал ее.
– Ты бы лучше с нами покушала, милая, тут повар превосходный, – уговаривал он ее, стаскивая с нее насильно перчатки. – Оленька на сегодняшний день произведет меня в свои метрдотели, и я вам такой обед закажу, что вы все пальчики оближете. Ну, полно, оставайся, милая!
– Нельзя, – сказала Милочка, лукаво улыбаясь, и, слегка наклонившись к уху Барсукова, прибавила ему тихо, но все-таки так, что и все другие слышали: – Ардальон Михайлович дожидается!
– А! Ну, поезжай, поезжай, коли так, – ведь это тоже папаша своего рода, тоже, пожалуй, бранить будет! – согласился Барсуков, лукаво подмигивая.
– Ах, возмутительный! – крикнула Милочка и, приподнявшись на цыпочки, закрыла ему рот своей маленькой продушенной муфточкой.
– Ведь мы еще увидимся? – тихо спросила Ольга у Чемезова, увидев, что он тоже берется за шляпу. – Приходите как-нибудь вечерком, ну, хоть в субботу, я свободна, и никого не будет, – прибавила она, как бы немного извиняясь пред ним за всю эту компанию, которую он застал, придя исключительно для нее.
Он поклонился, но сказал, что не ручается, хотя и постарается, если ничто не задержит.
– Приходите! – повторила она, как-то грустно смотря на него, – мне будет так жаль уехать отсюда, не повидавшись с вами больше!
Все поднялись, и бедный Поль тоже осторожно, видимо, ожидая, что его оставят, взялся за свою треуголку, но его никто не приглашал остаться, и он поневоле, смущенно раскланявшись со всеми, вышел в переднюю.
– А вы бы, молодой человек, – обратился Барсуков к растерянному Полю, когда они уже вышли в маленькую переднюю, – помогли бы даме ее бурнусы надеть, а то я для этакой работы и стар, и толст уж стал, да и нагибаться-то мне вредно, доктора запретили!
– Ах, я очень счастлив! – пробормотал Поль, и действительно с восторгом бросился к Милочкиным галошам, так как роскошную темно-зеленую бархатную ротонду она успела уже надеть с помощью Чемезова, а Барсуков, стоя рядом с Ольгой в дверях, вдруг крепко обнял и поцеловал ее в голову.
– Ах, Олечка, Олечка! – сказал он, печально вздыхая. – Как подумаешь только, что больше года тебя не видал! Да и теперь уедешь… когда-то опять увидимся!
Ольга с дружеской лаской пожала в ответ его толстую руку, нежно обвивавшую ее талию, и доверчиво прижалась к его плотной, могучей фигуре.