Артистка

Елена Николаевна быстро обернулась к ней и, слегка смутившись, осторожно, стараясь не шуметь и не мешать другим, поспешно встала и, обняв Зину, заставила ее подняться и выйти за собой.

В ложе Олениных произошел маленький переполох; соседи заглядывали к ним с любопытством и неудовольствием.

Чемезов, переглянувшись с удивленным и не понимавшим еще, в чем дело, Аркадием Петровичем, тоже тихонько вышли оба в маленькую комнату за ложей, где Елена Николаевна поила водой плачущую Зину, полунежно-полустрого уговаривая ее.

– Ну вот! – сказал все еще не совсем отрешившийся от сцены Аркадий Петрович с каким-то опешенным видом.

– Вы идите, идите, досматривайте, а мы поедем! – сказала, махая на них рукой, Елена Николаевна.

Зина, уже немного успокоившаяся и очень сконфуженная своим неуместным припадком, с мольбой подняла на нее виноватые глаза, но Елена Николаевна, с тем решительным, не допускающим никаких возражений видом, который умела принимать в таких случаях, молча накинула на нее шарф, а брата попросила вызвать Мери.

– Мери, милая, – сказала она, когда та вошла, – мы уезжаем, но вы можете остаться с Аркадием и Юрием; я сейчас же пришлю карету обратно, и вы приедете к нам пить чай.

Но Мери поспешила отказаться, говоря, что много раз уже видела «Марию Стюарт» и потому готова ехать сейчас же вместе с ними. От чая она тоже отказалась, и Елена Николаевна, понимавшая, что Мери хочется остаться одной, не стала уговаривать ее.

– Вот видишь, Зина, – пошутил Чемезов, когда дамы, накинув шарфы и ротонды, вышли в коридор, – я ведь тебе предсказывал, что тебя выведут, – вот и вышло по-моему!

– А все оттого, – с неудовольствием сказал Аркадий Петрович, сердившийся на Зину за то, что она оторвала всех от самого интересного места, – что детей вообще не следует возить по театрам!

Но Зина, которая была готова отдать в эту минуту все на свете за то только, чтобы видеть конец спектакля, обиделась и опять горько расплакалась.

– Ну, будет вам дразнить ее! – с упреком заметила Елена Николаевна. – Лучше бы вы остались досматривать.

Но идти досматривать было уже поздно, потому что в эту минуту раздался оглушительный гром аплодисментов. Очевидно, все кончилось.

– Так мы и не услышали, – с сожалением воскликнул Аркадий Петрович, – как она сказала эту знаменитую свою фразу: «Граф Лестер, вы сдержали слово»…

Прощаясь с сестрами и Мери, Чемезов почувствовал, как рука Мери дрогнула в его руке, и опять сознание какой-то виновности пред ней встало в душе его, но это уже не сблизило его с ней больше, как тогда, в начале вечера, а скорее отдалило, ставя точно какую-то новую преграду между ними.

Ночь была лунная, немножко морозная, и от выпавшего за вечер снега казалась совсем светлой и ясной. Чемезову захотелось пройтись пешком. Так ему всегда как-то лучше думалось, и часто, устав морально и физически за тяжелый рабочий день, он, идя таким образом, мало-помалу успокаивался; сегодня же в душе его накопилось столько различных впечатлений и воспоминаний, что он более, чем когда-либо, чувствовал свойственную ему в таких случаях потребность остаться одному, чтобы лучше разобраться во всех своих сложных ощущениях…