Артистка

VIII

Занавес тихо спускался при полном безмолвии зрителей – все точно замерли и оцепенели – и только чрез несколько мгновений, где-то наверху, раздалось первое тихое и глухое «браво», и толпа, как бы ждавшая только этого толчка, вдруг разом вся очнулась, и зал потрясся от тысячи рукоплесканий.

Партер в беспорядке столпился у оркестра и в проходах, а в верхних ярусах молодежь с разгоревшимися лицами, махая платками и крича с восторгом милое уже само по себе им имя, старалась как можно дальше перегнуться чрез барьер, чтобы только еще раз увидеть Леонтьеву.

Всем как будто хотелось, чтобы она заметила их и взглянула бы именно на них.

И казалось, она действительно всех их видит и улыбается каждому из них своей милой, благодарной улыбкой.

В эти минуты между нею и всей этой тысячной, разнородной, разнохарактерной толпой было действительно какое-то глубокое, соединявшее их духовное сродство.

– Поразительно, поразительно! – восклицал с волнением Аркадий Петрович, в промежутки своих аплодисментов и криков – браво! браво! И Зина, уже не останавливаемая взволнованной Еленой Николаевной, кричала также вместе с ним своим звонким голоском – браво, браво! – и, забыв всех и все, аплодировала изо всех сил, также страстно добиваясь только одного: поймать взгляд артистки своими влюбленными, умоляющими глазами.

Одна Мери сидела равнодушно, чуть-чуть только улыбаясь своей натянутой улыбкой, и на холодном ее лице не видно было ни восторга, ни увлечения.

Чемезов, подхваченный волной всеобщего увлечения, с удивлением взглядывал порой на нее, не понимая, как такая молодая девушка, у которой все впечатления должны быть еще так свежи и сильны, остается холодной и равнодушной, когда все кругом воодушевилось. Он не любил сухих и черствых женщин, не умеющих ничем горячо увлекаться.

Но он не знал того, что Мери, глядя на сцену, почти не видит ее и тоскливо мучится, не чувствуя больше на себе его любующегося взгляда…

Илья Егорович вошел в ложу Олениных и поздоровался с дамами, которых еще не видал.

– А! – воскликнул он, обводя всех торжествующим взглядом. Добродушное лицо его было еще взволновано, а небольшие глазки и мясистый нос казались покрасневшими и припухшими.

– Поразительно! Поразительно! – воскликнул в сотый раз Аркадий Петрович, как бы не находивший даже от полноты чувств, при всем его красноречии, других слов и выражений.

– Нет, что тут, батюшка, «поразительно»! Это, я вам доложу, такая душа, такая… – взволнованно заговорил Илья Егорович, – но он не договорил и вдруг смущенно засморкался.

– Да вы, Илья Егорыч, уж признайтесь, – засмеялся, подозрительно поглядывая на него, Чемезов, – никак, даже всплакнули немножечко?

– Был грех, был! – согласился Илья Егорович, сконфуженно вздыхая, и тут же признался, что вообще ни романов читать, ни драм смотреть не может без того, чтобы не прослезиться. – Вот я оттого-то оперетку и предпочитаю, – сказал он, добродушно подтрунивая над самим собой. – Что поделаешь, нервы ужасно слабы! Да вы на мою-то толщину не смотрите, – обидчиво прибавил он, заметив недоверчивые улыбки дам. – Я и сам прежде, как толстеть начал, так думал – ну вот, теперь зато нервами окрепну! Куда тебе! Все равно, чем больше толстеешь, тем больше бабишься только!.. Ну-с, а вы, барышня, как? Не плакали еще? – ласково спросил он у Зины, которая была его любимицей.

– Она у нас тут все бунтует! – сказал за нее Чемезов, с нежной улыбкой поглядывая на свою взволнованную, раскрасневшуюся сестренку, которая в такие минуты была ему всегда особенно мила, хотя он и подтрунивал над ней тогда сильнее, чем обыкновенно. – Кричит, аплодирует, чуть из ложи даже не выскочила; я вот все уговариваю ее сидеть смирнее, а то ведь выведут!

– Выведут! – серьезным тоном подтвердил Илья Егорович. – Без этого уж нельзя, всегда кого-нибудь да выведут! Ну, однако, до свидания, милые барыни, я тут с вами заболтался… чего доброго, без меня начнут! – И, торопливо со всеми распрощавшись, он почти выбежал из ложи Олениных своей грузной и от поспешности казавшейся еще более перевалистой походкой.

Мельвиля играл сам бенефициант Степанов, актер уже старый, один из тех необходимых в каждой труппе золотых «полезностей», которые, не обладая крупными талантами, добросовестно несут на своих рабочих, выносливых плечах самый разнообразный репертуар, принося иногда театру более пользы, чем его выдающиеся силы.

Публика встретила его очень сочувственно, отчасти за его долгую, верную службу ей, отчасти в благодарность за то, что он доставил им новый случай поглядеть любимую артистку.

Когда Леонтьева снова вышла, по зале пронесся невольный шепот восхищения, и все бинокли направились на нее.

В своем роскошном белом, затканном золотом и жемчугом платье, с длинной, ниспадавшей до самого шлейфа богатой вуалью, она поражала своей благородной красотой, которая в предыдущих действиях не бросалась так ярко в глаза.

В лице ее явилось новое, совсем особенное, какое-то строго вдохновенное выражение, как бы озарявшее ее всю прекрасным внутренним светом.

О чем стенать и плакать?

Со мной порадуйтесь, что настает конец

Моим страданьям тяжким… —

начала она таким спокойным, кротким голосом, что все невольно почувствовали, что эта женщина не только не боится смерти, но, вся проникнутая экстазом вдохновения, идет навстречу ей торжественно, почти радостно.

Казалось, что все существо ее, уже отрешившееся от всего земного, поднялось на ту духовную высоту, которая из простых и слабых людей создает героев.

Растроганная и умиленная, упала она пред святым крестом и, подняв к нему сияющий светлый взгляд, полный глубокой веры в милосердие того Судьи, пред которым так скоро должна была предстать, повторяла за Мельвилем слова последней молитвы своей, и по озаренному лицу ее катились благодатные слезы, и все существо ее, казалось, верило, молилось и жаждало покаяния…

Театр замер от волнения, жадно ловя каждое слово ее, каждый вздох и слезу, и в огромном зале царила такая тишина, что только изредка слышалось чье-нибудь прерывистое, учащенное дыхание. Чемезов не мог отвести бинокля от этого прекрасного лица, сиявшего такой чистой, просветленной красотой, и только когда совсем подле него раздалось вдруг чье-то подавленное рыдание, он невольно вздрогнул и очнулся.

Это была Зина; приложив к глазам платок и вздрагивая своими тонкими еще плечиками, она плакала совсем по-детски, громко всхлипывая.