Артистка

– Грешница, грешница, – повторила она с ужасом, – и молитва моя грешная и о грешном. О Господи, Господи, прости, прости меня!.. – воскликнула она, и сознание своей бесконечной греховности вдруг так страстно охватило ее, что она упала в каком-то страхе на колени и закрыла лицо руками, не смея глядеть на лик Того, Кто как бы явился пред ней строгим, все видящим и все знающим Судьей ее. – Боже мой, Боже мой, прости меня! – повторяла она рыдая.

И все то, что прежде ни на одну минуту не смущало ее, что казалось ей только радостями и удовольствиями жизни, предстало ей теперь таким страшным, незамолимым грехом, что она самой себе внушала ужас и отвращение.

– Вся, вся в грехе… вся в мерзости… о, окаянная… о, мерзкая… Боже, Боже, наказуй меня… наказуй! – молила она в страстном порыве самобичевания, и бичевание это было ей сладко, и если бы можно было, она в минуты эти с восторгом пошла бы на всякое страдание, с восторгом отдала бы тело свое, которое теперь ей было мерзко и ненавистно, на всякую муку и терзание. Вся страстная вера простой русской женщины разом проснулась в ней, и она рыдала, лежа ничком на каменных плитах пола.

Вдруг чья-то рука тихонько дотронулась до нее.

Ольга вздрогнула и подняла свое заплаканное лицо, не понимая, кто это и зачем наклонился над ней.

– О чем, сердешная, так убиваешься? Не помер ли у тебя кто? – ласково спросил ее чей-то голос, и Ольга узнала сморщенное, наклонившееся над ней лицо той старушки, что так усердно молилась неподалеку от нее.

– Ах, бабушка, бабушка, грешница я, грешница! – простонала Ольга и, сама не сознавая хорошенько, что делает, обняла старушку и, крепко прижавшись к ней, заплакала еще сильнее.

– Что ты, ласточка? – сказала старушка, тревожно крестя ее и как бы угадывая, какое горе терзает эту молодую, красивую, так убивающуюся женщину. – Христос с тобой, милая! – сказала она тихонько, гладя ее по голове. – Христос с тобой! Все мы пред Господом грешны, да Он-то, Милостивец, многомилостив к нам… Скажи, открой мне грех свой, – я человек старый, мне все сказать можно… а тебе легче станет.

– Ах, бабушка, милая, люблю я… и бросить должна… и не могу, не могу… нет у меня сил на то… – с тоской сказала Ольга и еще ближе прижалась к этой незнакомой ей маленькой старушке, подле которой ей точно как-то легче стало. Старушка тихо шептала над ней и, как ребенка, гладила ее своими маленькими, теплыми, сморщенными ручками, и Ольге отрадно было слышать над собой этот тихий участливый шепот и чувствовать теплые, ласковые руки на своей воспаленной голове.

– Ах, дитятко, дитятко! – тихо вздыхая, сказала старушка. – И все-то у нашей сестры одно горе! Знаю, что тяжко бросить, да что делать, милая, коли надо, так покорись… Приневоль себя… расстанься, да молись, дитятко, молись… Царице Небесной, Ей молись; Она тебе поможет из сердца его выкинуть; а горя и страдания принять на себя не бойся… так, значит, Господу Богу угодно будет, чтобы ты скорбью и страданием тем свой грех искупила…

Вдруг новая, светлая мысль поразила Ольгу.

– Да, так вот оно! Вот оно, мое наказание! – сказала она себе, поднимая к образу свое измученное лицо, и радостное, просветленное выражение промелькнуло на нем. – Вот оно, вот оно! – говорила она себе, и ей стало отрадно, что она нашла себе это наказание, о котором молила, в том страдании, которое ожидало ее теперь.

Она не заметила, как кончилась служба, как разошелся народ, и старушка, постояв еще немного, отошла от нее и продолжала молиться с каким-то жадным наслаждением.