Артистка

«Да… вот и у нее такое же выражение теперь, как у него бывает…» – подумала Ольга, с нежным любопытством всматриваясь в лицо Зины и еще больше любя ее за это одинаковое с ним выражение. Ей было приятно, что Зина сказала, что все в их семье любят «раз навсегда»; она чувствовала, что это правда, и радовалась, что любовь эта упала именно на нее.

– Так раз навсегда? – переспросила она с задумчивой улыбкой и невольно уже стала больше верить в эту детскую любовь Зины.

– Раз навсегда! – твердо повторила Зина, и вдумчивое выражение на ее личике исчезло, она снова оживилась и, вся просияв, начала рассказывать Ольге о том, как они с Алешей женятся и сейчас же уедут на Волгу, где у него семья и имение, и как станут там жить и хозяйничать вместе.

И в мечтах этих была такая свежая, наивная прелесть первой, чистой молодости, что, слушая ее, Ольга невольно улыбалась, и на душе самой ее делалось все спокойнее и отраднее.

– А вы выйдете за Юрия! – закончила вдруг Зина неожиданно, радостно обнимая ее.

Но от этих слов, простых и искренних, сердце Ольги тоскливо сжалось.

– Нет, – сказала она, бледнея и грустно качая головой, – этого никогда не будет.

– Отчего, отчего? – с отчаянием крикнула Зина, крепко сжимая ее руки. – Отчего? Ведь вы же любите друг друга! Нет, это будет, непременно будет! Я знаю, почему вы так говорите, но он никого, никого не послушает, и вы будете его женой, – я чувствую, чувствую это!

Ольга вспыхнула и отняла от Зины свои руки. Ей снова стало противно и стыдно тем мучительным, озлобленным стыдом, который преследовал ее все последнее время и так легко вспыхивал в ней вместе с раздражением.

Даже и она, эта влюбленная в нее девочка, бессознательно унижает ее своими наивными уверениями, «что он никого не послушает», в которых невольно прорывается тот оскорбительный взгляд, который почему-то установился на нее в семье Чемезова.

– Я вовсе не потому не желаю выходить за вашего брата, что его родным это будет неугодно и неприятно, – холодно, невольно снова хмурясь, сказала Ольга, – и не потому конечно, что считала бы себя «недостойной» для него партией, а только потому, что сама (она резко подчеркнула это слово) не хочу этого! Не хочу, потому что я прежде всего артистка и никогда не брошу и не променяю моей сцены ни на какое замужество.

Зина смущенно глядела на нее. Она почувствовала, что Ольга опять точно уходит от нее и что она как-то обидела ее своими словами, хотя в чем собственно заключалась обида этих слов – она не понимала.

– Но… может быть… вам можно будет… и на сцене остаться, и… замуж за него выйти… – робко, боясь еще хуже рассердить опять чем-нибудь Ольгу, сказала она. Но Ольге и самой уже стало жалко бедную девочку, так искренне желавшую ей всякого счастья и, уж конечно, ни в чем не виноватую.

– Нет, деточка, – сказала она, ласково привлекая ее снова к себе, – этого нельзя. Да этого и не надо… мне и так хорошо; не будем лучше говорить об этом, вы не поймете меня еще, милочка…

– Но это так ужасно!.. Любить и никогда… не жениться… – тихо сказала Зина.

Они обе замолчали, и Зина, положив головку на колени к Ольге, грустно думала о том, что действительно не понимает ее. Не понимает, как это может быть «и так хорошо», – когда люди, любя друг друга, не могут жениться, и как этого может быть даже «и не надо»? Разве можно любить сцену больше, чем любимого человека? Конечно, было бы так жаль, если бы Ольга оставила действительно сцену, и они никогда больше не увидели бы ее на ней; но на месте Ольги… Зина все-таки же оставила бы сцену и вышла бы за своего Алешу. Она невольно не верила и оставалась при своем убеждении, что Ольга только потому отказывается от Юрия, что из деликатного, благородного великодушия не хочет ссорить его с родными. Тогда страстная, глубокая жалость к ней охватила Зину; она взяла Ольгину руку, повернула ее ладонью кверху и, не поднимая головы с колен, крепко прижалась к ней губами; и хотя любовь ее к Ольге в эту минуту сильнее, чем когда-либо, наполняла все ее существо, но сама Ольга через эту нежную глубокую жалость, которую Зина испытывала теперь к ней, как бы уже перестала быть для нее прежним ярким, недоступным божеством, а превратилась в простую, обыкновенную женщину, только еще более милую и близкую Зине.