Артистка

XIX

Вернувшись, Зина нерешительно села на старое место возле стола с твердым намерением не уходить теперь отсюда, и хотя бы сама Hélène пришла за ней.

Она чувствовала, что должна сказать что-нибудь Ольге, что доказало бы той, что она не только никогда не думала о ней заодно с няней и другими, но, напротив, от всего сердца любит и уважает ее; но в то же время сознавала, что не только никогда не сумеет высказать ей это, но не решится даже поднять на нее глаза. Так ей было стыдно перед Ольгой за няню и за сестру, и за Архипыча, и за всех, кто смел так низко думать о ней. Она молча, дрожащими еще от волнения пальцами стала перелистывать опять иллюстрации, придумывая про себя, как ей высказать все это.

– Ну, что же вы не поехали с вашей Таней? – спросила вдруг у нее сама Ольга, с насмешливым недоумением посматривая на нее.

Ольга сама не знала, зачем сказала эти слова, но, понимая прекрасно, что вся эта история с Таней придумана нарочно только для того, чтобы избавить Зину от «неприличного» для нее общества, она не могла удержаться от того, чтобы не уколоть чем-нибудь эту Зину, для которой ее общество считалось неприличным. Но когда она сказала эти слова, Зина робко подняла на нее глаза, в которых было такое виноватое, пристыженное выражение, что Ольга невольно удивилась.

– Пожалуйста, пожалуйста, не думайте… – залепетала Зина со смущением, и вдруг, стремительно вскочив, перебежала через всю комнату и, бросившись на колени перед качалкой, крепко обняла Ольгу и горько заплакала о чем-то.

– О, деточка, милая, о чем вы, о чем? – с растроганным изумлением воскликнула Ольга, не понимая, что стало вдруг с этой девочкой.

– Я никогда, никогда не думала про вас дурно, я так люблю вас, так люблю! – говорила Зина, всхлипывая и все крепче прижимаясь к Ольге.

– За что? За что вы любите меня! Я такая злая, такая порочная, а вы такая чистая, невинная, – за что же, за что вы полюбили меня? – спрашивала Ольга, с радостным умилением прижимая к себе Зину. И она заплакала сама от какого-то нового, прекрасного, сладкого чувства, вдруг охватившего ее растроганным порывом.

– Я не знаю, – сказала Зина, с восторгом смотря в ее лицо, – я давно уже люблю вас, с первой же минуты, как только увидела; вы не сердитесь на меня больше?

– О, деточка, милая, я была с вами такая злая, такая несправедливая, простите ли вы меня? – сказала Ольга, со страстным раскаянием вспоминая теперь, как она обошлась с этой девочкой, как клеветала на нее в душе, а та между тем все забыла, все простила ей и так доверчиво, с такой любовью бросилась к ней при первом ее слове. На ее раздраженной, измученной ссорами и дрязгами душе разом стало так хорошо, так отрадно от сознания этой чистой, искренней любви, ничем даже не вызванной с ее стороны. Эта девочка, еще за минуту перед тем чужая и почти неприятная ей, вдруг в один миг стала так ей близка и мила, что ей казалось, что она всю жизнь знала и любила ее, но только была в разлуке, а теперь снова встретила ее и полюбила еще больше.

И, нежно обнявшись, они сквозь слезы, с радостным, растроганным изумлением любовались друг другом. Зина все еще стояла на коленях, слезы еще блестели в ее глазах, но лицо уже сияло счастливой улыбкой, и она с восторгом рассказывала Ольге, как она увидела ее в первый раз в «Марии Стюарт», как с тех пор рвалась в театр каждый раз, что читала на афишах ее имя, как мечтала увидеть ее когда-нибудь вблизи и как провожала раз ее даже на вокзале… Зина рассказывала быстро и сбивчиво, перебивая саму себя воспоминаниями и ласками, но Ольге было понятно каждое ее слово, и каждое это слово было ей отрадно и трогало ее, еще более привлекая к Зине.

– И вы мне тогда даже бросили розу, – говорила Зина, – я ее до сих пор храню вместе с вашими портретами… у меня их много, целых семь… я их все потихоньку покупала и прятала, и когда никого не было, я их вынимала и все глядела на них. Если бы вы знали, как я хотела увидеть вас, вот как теперь сейчас вижу, и говорить с вами, и целовать… я даже во сне вас часто вижу. И когда вы сегодня вошли, я так обрадовалась и подумала: «Вот, вот оно настало!» – и вдруг ваше лицо! Ах, какое ужасное было у вас лицо! – И, вспомнив опять этот ужасный, поразивший ее взгляд Ольги, Зина снова заплакала и еще крепче обняла ее. – Я думала, вы ненавидите меня… но зато теперь мне так хорошо! – сказала она чрез минуту, улыбаясь счастливой, влюбленной улыбкой.

Ольга молча, с задумчивой, нежной лаской гладила ее по волосам своей нежной, прекрасной рукой, и Зина тоже молча, с каким-то детски-пытливым выражением в глазах, всматривалась в лицо ее.

– Ведь вы… любите Юрия?.. – тихо спросила она вдруг, сама застенчиво краснея от своего вопроса.

Ольга молча кивнула ей головой.

– И он вас? – тихо спросила Зина опять.

Ольга опять улыбнулась и кивнула ей.

Тогда Зина чему-то радостно засмеялась и крепко поцеловала Ольгу.

– И я… и я тоже люблю! – сказала она через минуту со смущенным и радостным в то же время выражением на своем милом, детски-чистом личике.

– Вы! – воскликнула Ольга с изумлением. Зина казалась ей еще таким ребенком, что ей трудно было поверить, чтобы эта девочка могла любить уже как женщина. Она хотела приподнять ее голову, чтобы взглянуть на нее, но Зина спрятала свое заалевшее лицо на груди Ольги и не давала приподнять ей его.

– Я никому, никому не говорила еще об этом, – тихо, все еще прячась от Ольги, продолжала она, – но вам я все, все скажу! Только он еще студент… это Алеша Савельев… знаете, племянник Ильи Егорыча? Вы не знаете Ильи Егорыча? Он приятель Юрия… Но пока он не кончит, нам нельзя жениться, оттого мы и не говорим никому… все равно теперь не позволят. Но мы будем ждать… что же, это немного, два года; у англичан ведь даже и по десяти лет ждут.

– О, так это серьезно! – сказала Ольга, любуясь ею, но невольно сомневаясь в прочности этой ранней, почти детской еще любви.

Но Зина почувствовала, что Ольга ей не верит, и на лице ее вспыхнуло огорчение.

– О нет, верьте! – воскликнула она с упреком, – другие пускай не верят, но вы верьте!.. Я знаю, что вы думаете, что это еще слишком рано, что я еще слишком молода; но… но уж у нас вся семья такая, мы все любим раз навсегда.

И в детском личике Зины появилось вдруг какое-то новое, строгое, вдумчивое выражение, точно она мысленно заглядывала вдаль и проверяла там, где-то в далеком, далеком будущем, свою любовь.