Артистка

Архипыч замолчал; молчала, задумавшись, и Елена Николаевна. Приход Архипыча и весь этот разговор подняли в ней опять больное горькое чувство, и она не знала, что сказать старику. Взять его, как он того просил, к себе казалось ей неловким и перед братом, и перед своими даже людьми, у которых по этому поводу наверное пойдут сейчас же усиленные толки и рассуждения. А ей все эти толки и без того были так противны и неприятны, и она решительно терялась, не зная, что ей делать со стариком. Архипыч уныло стоял перед ней в ожидании ее решения и еще больше только надрывал ей сердце своим понурым, тоскливым видом.

– И опять же прислугу ихнюю, Настасью эту, взять, – начал он снова, и глаза его при этом ненавистном ему имени ожесточенно вдруг блеснули из-под нависших бровей. – Я, сударыня, такой озорной женщины и не видывал еще; и если бы она в молодых годах хотя была, ну тогда по недомыслию юношескому ей и простить бы еще можно было, а она, сударыня, очень даже хорошо все свои поступки понимает и беспременно всячески их превосходительство нашего Юрия Николаевича унизить старается!

– Ну, на это и внимания не стоит обращать! – с презрением заметила Елена Николаевна, но у Архипыча при этих словах только ожесточеннее еще вспыхнули глаза, и бледное прежде лицо его побагровело.

– Как же мне, сударыня, внимания на то не обращать! – вскрикнул он с накипевшим давним раздражением. – Я, можно сказать, Юрия-то Николаевича на своих руках вырастил, еще в колыбели младенцем Божиим познал их, и теперь Господь привел до больших чинов их дожить вместе! Сами их превосходительство, покойник батюшка их Николай Степанович, как маленького барина тогда, из детской, от нянюшки к мусьё Гизо переводили, позвали меня и приказали: «Вот тебе, говорят, Семен, моего барчука сдаю, ставлю тебя его дядькой и на твои попечения его отдаю; смотри, береги как зеницу ока, у нас сын один, а вырастет – камердинером его будешь!» И я, сударыня, Сам Господь Бог наш видит, свой долг честно соблюдал! Бывало, сам недоем, недосплю, а уж барчук у меня завсегда в полном порядке находится! Как же мне после того, сударыня, какой-то девке озорной его при себе порочить дозволять! На то я и верный слуга своего господина, чтобы каждого врага его стеречь и угадывать!

– Вот видишь, – с мягким укором сказала ему Елена Николаевна, – сам батюшка тебя к нему поставил, ты подле него почти всю жизнь провел и вдруг хочешь теперь бросать его и, быть может, именно в самое тяжелое для него время!

– Сударыня, матушка наша Елена Николаевна! – воскликнул задрожавшим голосом Архипыч и, подняв торжественно кверху руку, заговорил взволнованно, смотря на образ, – я, может, только греха великого опасаючись, решаюсь на то! Может, я от собственного душевного отчаяния и озлобления – руки, на все на это глядючи, наложить на себя опасаюсь! Может…

Но старик не договорил и, уронив голову на приподнятый, дрожащий локоть руки своей, вдруг глухо и горько зарыдал.

– Бог с тобой, Архипыч! – с ужасом сказала Елена Николаевна и, подойдя к нему, невольно крепко обняла и поцеловала его седую верную голову. – Брат уж знает об этом? – спросила она через несколько минут, когда Архипыч немного успокоился.

– Никак нет-с, сударыня; я прежде с вашей милостью переговорить решился.

– Быть может, ты передумаешь, Архипыч? – нерешительно, больше для очистки совести, спросила его Елена Николаевна; но Архипыч твердо покачал головой.

– Нет, сударыня, не передумаю! – сказал он спокойно, и по лицу его Елена Николаевна еще больше убедилась, что он действительно не передумает, да не обсудив и не решившись на то окончательно, он и беспокоить бы ее, конечно, не стал.

– Ну, бог с тобой! – с невольным вздохом сказала она ему. – Нечего делать, Архипыч, я переговорю с братом, и мы с ним придумаем, как лучше устроить тебя.

– Сделайте такую милость! – сказал печально Архипыч и, еще раз низко поклонившись, сумрачно вышел от нее.