Артистка

XI

Оленины тоже переехали в город, и вскоре после их переезда Архипыч очень смутил и даже поразил Елену Николаевну. Как-то днем ей доложили, что он пришел и желает лично переговорить с ней.

В душе Елены Николаевны шевельнулось неприятное предчувствие, что это, наверное, касается как-нибудь Юрия и Леонтьевой, то есть как раз именно того, о чем она менее всего была расположена говорить и о чем даже няне не позволялось больше заводить речь. Тем не менее она решилась выслушать старика, очень редко обращавшегося к ней с какими-нибудь просьбами.

– Что тебе, Архипыч? – спросила она, выходя к нему.

– Да вот, – сказал Архипыч, неспешно, но почтительно приподнимаясь при ее входе, – имею необходимость переговорить с вами, сударыня.

Елена Николаевна постояла с минуту, ожидая, что он скажет ей дальше, но, видя, что он ничего не начинает, поняла, что старик желает, вероятно, секретной конференции с глаза на глаз.

– Ну, пойдем ко мне, – сказала она, поневоле покоряясь неприятной участи.

– Что же тебе, Архипыч? – спросила она его опять, когда они вошли в ее будуар и Архипыч, шедший сзади, плотно притворил за собой дверь.

– Да вот, – заговорил Архипыч, как-то неопределенно и угрюмо смотря в пол, – пришел просить вашей милости, сударыня.

– Что же такое, Архипыч? Говори!.. Ты знаешь, – прибавила Елена Николаевна несколько нерешительно, – что я всегда рада всем, чем могу, помочь тебе.

– Очень знаю, сударыня, – сказал Архипыч, – а потому и решился пойти поклониться вам, матушка Елена Николаевна, – и он вдруг действительно медленно и совсем неожиданно для Елены Николаевны низко, до земли, почти касаясь пальцами руки до пола, поклонился ей, с видимым трудом сгибая свою больную спину.

– Что ты! Что ты, Архипыч! – испуганно воскликнула Елена Николаевна, невольно подаваясь вперед, чтобы помочь подняться старику. – Зачем ты это делаешь? – заговорила она с неудовольствием, угадывая окончательно по одному этому необычному поклону, как просьба Архипыча будет, вероятно, неудобоисполнима. – К чему ты это делаешь! Если тебе что-нибудь нужно от меня, можешь говорить и без поклонов. Это совсем лишнее; если могу, я все равно и так, что тебе нужно, сделаю!

– Пришел, сударыня, просить от вас великой милости, – заговорил снова Архипыч.

И, нисколько не смущаясь запрещением Елены Николаевны кланяться ей в землю, опять все с тем же выражением мрачной решимости на лице низко поклонился ей и опять коснулся до пола рукой.

– Дозвольте опять в дом ваш поступить. Так как я себя во всех силах моих еще чувствую и здоровьем не страдаю, – продолжал он ровным, неторопливым голосом, видимо, заранее придуманную и заученную им речь, – то в богадельню идти за большой стыд для себя почитаю и потому решился, в своем соображении, на милость вашу положиться и слезно просить вас о разрешении мне вновь на службу при вашем доме поступить.

– Постой, постой, Архипыч, – прервала его Елена Николаевна, с изумлением слушавшая его, – да разве ты у Юрия Николаевича больше уж не служишь?

«Неужели, – подумала она с горечью, – он до такой степени подчинился “той”, что решился даже отказать старому преданному слуге, всю жизнь прослужившему им! Не может быть, чтобы Архипыч сам вздумал уйти от него».

– Господину моему, Юрию Николаевичу, – сказал Архипыч, – я, можно сказать, до последнего бы моего издыхания верным псом бы был, но актерке ихней, г-же Леонтьевой, стыдом и обидою на старости лет своих служить для себя почитаю.

– Постой, постой, Архипыч, – с неудовольствием нахмуриваясь, прервала его опять Елена Николаевна, – во-первых, не смей так называть ее: актерка – слово обидное, а она всеми уважаемая женщина и точно такая же барыня, как и мы все!

Архипыч молча, с сомнением покачал головой, как бы из почтения только к Елене Николаевне не решаясь противоречить ей, а в душе ни на одну минуту не соглашаясь с тем, чтобы актерка, г-жа Леонтьева, и сама ихняя Елена Николаевна могли бы быть одинаковыми барынями.

– А главное, ты ей и не служишь даже! Ты служишь моему брату, а она к вам только в гости приходит.

– Они у нас, можно сказать, дни и ночи напролет проводят, – раздраженно вдруг вырвалось у Архипыча. – Как же я им не служу после того!

– Ну хорошо, предположим, что так, – согласилась, краснея, Елена Николаевна, – что же, у тебя вышло с ней что-нибудь? Обидела она тебя чем-нибудь? Замечание какое-нибудь сделала?

– Нет, – сказал Архипыч, как бы внутренне размышляя и стараясь быть справедливым, – это грех будет сказать! Обижать они меня ничем не обижали и замечаний тоже никогда никаких не делали, – так, разве когда засмеются только мне вослед. Нет, обиды я от них никакой не видал.

– Так что же тогда? В чем же дело?

– А дело в том, сударыня, матушка Елена Николаевна, что не могу я, грешник, видеть их! Не могу, сударыня, той мысли перенести, что через них господин мой в унижение, можно сказать, впал, потому они теперь во всем над ним власть забрали, а Юрий Николаевич им просто в глаза-с глядит и чем угодить только не знает!

– Что же, – с трудом превозмогая себя, но невольно отворачиваясь при этом от Архипыча, на которого ей стыдно было смотреть, спросила Елена Николаевна, в первый еще раз решаясь подробнее расспрашивать о том, что так давно уже мучило ее, – что же… разве она дурно обращается с ним?

– Нет, и этого сказать невозможно, – подумав опять немного, отвечал беспристрастно старик, – хотя ссоры промежду их очень даже нередко выходят, потому нрав г-жа Леонтьева имеет бурный и вспыльчивый, но надо правду сказать, что отходят они столь же скоро, как и в гнев входят, да и Юрий Николаевич всячески им угождать стараются. Конечно, бывает, что они и рассердятся, и в волнение взойдут, но только не часто; а в другое прочее время скорее очень даже ласковы промежду себя, шутят там и смеются, и целуются чуть не каждоминутно; но извините, сударыня, глупое рассуждение мое, а только, по-моему, и ласки ихние, и поцелуи-с эти – все это суть греховное есть, на что мне, по преклонности лет моих, даже и глядеть не подобает. А на характер их пожаловаться не могу!