Страница 140 из 370
– В таком случае я готова, – сказала она, не вполне довольная его ответом, и, поспешно допив большими глотками свой черный крепкий кофе, сейчас же поднялась и начала прощаться с хозяйкой.
– Ну, вы, изменник, – обратилась к Чемезову Марья Дементьевна, – теперь, чай, надолго пропадете?
– Зачем же пропадать! Бог даст, завтра же увидимся.
– Нет вам больше от меня веры; вот ведь, – пожаловалась она вдруг вдовушке, уже надевшей шляпу и натягивавшей на руки длинные шведские перчатки, – на старости лет изменять вздумал.
– Это нехорошо! – с какой-то многозначительной улыбкой сказала та.
– Да уж что хорошего, век ему этого не забуду, – и добро бы променял-то на людей, а то на гостиницу вдруг! И что они только в этих кабаках хорошего находят, понять не могу!
– Нечего, нечего – «не могу»! – поддразнил ее Чемезов, знавший, что Марья Дементьевна и сама очень не прочь поужинать иногда после театра где-нибудь в ресторане. – А кто нас с Алексеем Петровичем всегда упрашивал: «Возьмите меня, пожалуйста, с собой»?!
– Еще что выдумали! Стану я упрашивать! Захочу, так и одна пойду, мне нянек не нужно! – воскликнула Марья Дементьевна, подбочениваясь и принимая свой самый внушительный вид.
Наконец все опять распрощались, и проворная, всегда веселая Феклуша, конвоируемая несколькими собаками, тоже выбежавшими откуда-то провожать гостей, побежала вперед растворить парадную дверь.
– А то приезжайте-ка лучше после театра к нам чай пить! – крикнула вслед Марья Дементьевна.
– Нет, уж поздно будет, – отозвался Чемезов с порога, – до свиданья, до завтра!
Тысячные рысаки вдовушки, едва сдерживаемые толстым бородатым кучером, нетерпеливо били копытами у подъезда, вздрагивая своими красивыми мускулами.
Феклуша, заменявшая и лакея, и швейцара, потому что Марья Дементьевна не любила мужской прислуги, ловко отворила дверцы кареты и подсадила господ.
– Счастливо оставаться! – звонко крикнула она, захлопывая дверцы.
– Прощайте, Феклуша.
Рысаки разом подхватили; собаки с веселым лаем бросились наперегонки с лошадьми, но Феклуша звонко, на всю тихую улицу, кричала, сзывая их домой:
– Трезор, Буянка, Сарданапал, Пегаска! Куда вы, глупые! Домой! Домой!
Карета мчалась, слегка покачиваясь на упругих рессорах, и лицо вдовушки мелькало пред Чемезовым, то освещаемое светлыми полосами пробегавших фонарей, то снова тонуло в сумраке.
– А вы редко, кажется, заглядываете в наши края? – спросила она, пристально смотря на него с какой-то неопределенной заманчивой улыбкой.
– Нет, нельзя сказать, почти каждый год бываю, а иногда и чаще. – Чемезов вообще не любил ездить в каретах, а эта казалась ему как-то особенно душной и точно пропитанной какими-то сильными, беспокоившими его духами.
– Я только в этом году познакомилась с Марьей Дементьевной, но мы очень полюбили друг друга, – продолжала вдовушка тем загадочным и многозначительным тоном, которым она произносила все самые обыкновенные фразы, – она замечательная женщина, немножко чудачка…
– Да, она прекрасная женщина… Однако мы уже приехали! – прибавил он, заметив не без удовольствия, что карета въехала в длинную полосу света освещенного театрального подъезда.
Он поспешил поблагодарить свою любезную спутницу, которая под конец и своими любезностями, и загадочными улыбками, и великолепными глазами стала казаться какой-то приторной и слегка даже стеснять его.
– Я буду очень рада видеть вас у себя, обязательно, – сказала она на прощанье и сама помогла ему открыть дверцу, ручка которой была устроена каким-то особенным, будто бы упрощенным, механизмом.
Чемезов поблагодарил и, пожав еще раз ее горячую надушенную руку, поспешно вышел на свежий воздух и всей грудью вдохнул его в себя, с приятным чувством облегчения от духоты и от какой-то странной неприятной неловкости, которую он чувствовал в присутствии этой красивой, любезной и интересной, но почему-то вдруг ставшей ему противной женщины.
Когда он вошел, спектакль уже начался; в пустых коридорах бродили только капельдинеры да дремали привезенные с собой кое-кем лакеи. Но на стенах были вывешены пестрые аншлаги, объявлявшие, что новая пьеса по болезни г-на Рыкалова отменяется, а вместо нее идет «Уриель Акоста».
Чемезову, в сущности, было все равно, что идет; ему хотелось только видеть Ольгу, и он встревожился, боясь, что и она тоже не участвует, но, к его удовольствию, имя ее стояло на афише.