Страница 9 из 72
— Глянь на себя, чучело ты лесное! — беззлобно ворчала она на ходу. — Весь в грязи, в репьях! Идем отмываться и царапины мазать, леший, а то в землянку не пущу.
— А чего? Мы в одной землянке с тобой? А Мартын?
Хлясь!
Подзатыльник от Нины? Это что-то новенькое.
— Мал ты еще, вообще мал, — раскрасневшаяся Нина, посматривающая на Мартына выглядела, словно бы ее разоблачили.
Да ладно? Они уже во всю любовь крутят? Это я опаздываю в этом? Хотя, искренне рад за ребят. Рановато им, конечно, но тут время такое, обстоятельства…
Свое смущение Нина выплеснула на Акима, дернув силой его в сторону землянки. Он и не думал сопротивляться. Мальчишка лишь слабо улыбался, едва переставляя ватные от усталости ноги. Следом за ними по-хозяйски потрусил Гром, окончательно взяв пацана под свою лохматую опеку.
Скрытый в глубокой земляной яме партизанский костер медленно прогорал. Жара он давал много, а вот света почти не было — безопасность превыше всего. Лагерь затихал: бойцы расходились на ночлег, готовилась заступать ночная смена. Я сидел на чурбаке, бездумно глядя на красные разломы тлеющих на дне ямы углей, когда рядом бесшумной тенью опустилась Лиза.
Она села совсем близко — так, что я сквозь сукно гимнастерки почувствовал её тепло. Мы молчали, но в этой тишине воздух между нами словно сжался. С того самого момента, как мы поцеловались, между нами повисла тяжелая недосказанность. На войне мужику вроде бы не до сантиментов, но каждый раз, когда она оказывалась так близко, внутри натягивалась тугая пружина. Я гнал от себя эти мысли, забивал голову делами отряда, но память упрямо хранила вкус её губ. И сейчас это молчаливое напряжение искрило между нами, как тлеющий бикфордов шнур.
— Нам надо поговорить, — наконец произнесла она тихо, ее голос чуть дрогнул. Она так и не повернула ко мне головы, но я заметил, как нервно её пальцы теребят край куртки. — Только не здесь.
Я молча поднялся. Лиза скользнула в ночную темень, уводя меня за собой вглубь леса — подальше от чужих глаз и ушей.
Мы вышли на небольшую поляну. Здесь меж массивных, шершавых стволов сосен лес еще удерживал тепло минувшего майского дня. Бледный серп месяца прорезался сквозь рваные облака, и в его призрачном свете лицо Лизы казалось высеченным из мрамора. Но в её глазах мерцали лихорадочные блики, грудь тяжело вздымалась, а руки нервно теребили косу.
Воздух здесь был дурманным, напоенным ароматом молодой весенней зелени, но я чувствовал только, как тяжело колотится кровь в висках. Я знал, о чем сейчас пойдет речь.
Она остановилась резко и повернулась ко мне. Взглянула — и тут же опустила глаза. Я вдруг ясно увидел: она смущается. Обычная женская робость проступила сквозь привычную партизанскую суровость. Лиза стояла, не смея поднять на меня взгляд, и нервно теребила край гимнастерки.
— Я не знаю, как это произошло, — голос её сорвался, прозвучав глухо и надломленно. — Я не хотела, чтобы так вышло… Между нами. Война же кругом, не до того. И ещё вот это с Белым… я не должна была, прости… Но я… я просто до одури боялась за тебя, Степан. Всё время. С того самого момента, как ты ушёл отвлекать погоню, я места себе не находила. Каждую минуту думала: а вдруг всё? Вдруг ты не вернёшься? Я не знаю, что на меня нашло!
Я слушал её сбивчивый шепот, и та тугая пружина напряжения, что мучила меня последние дни, вдруг лопнула, сменяясь глухой, щемящей нежностью. Я криво, но искренне усмехнулся, пытаясь своим спокойствием сбить её надрыв:
— Как же не знаешь? Всё ты знаешь, Елизавета Максимовна. Чего уж тут прятать, если всё давно видно.
Она вскинула голову. В её расширенных глазах плескалась растерянность, смешанная с таким глубоким, отчаянным теплом, что у меня перехватило дыхание. Сейчас она казалась совсем хрупкой, почти беззащитной — не закаленный боец отряда, а просто уставшая от потерь и страха девушка, ищущая опоры.
— А ты? — выдохнула она едва слышно. — Ты… тоже чувствуешь? Это неправильно. Война, но я не могу… это мешает состредоточиться. И в бою я все время хочу прикрывать только тебя. Это не правильно. С этим нужно что-то делать.
Расстояние между нами исчезло в один шаг. Я протянул руки и осторожно, боясь оцарапать своими огрубевшими ладонями, взял её лицо. Не Кожа нежная под моими пальцами была теплой, живой. Лиза замерла, даже дышать перестала, глядя на меня снизу вверх, словно перед прыжком в бездну.
— Тоже, — хрипло ответил я. — Все тоже самое. И тут или расход, или…
Я поцеловал её. Сначала мягко, легко, давая ей возможность отстраниться. Но она не отстранилась. Наоборот — подалась навстречу, судорожно выдохнула и вцепилась пальцами в мои плечи. Поцелуй стал глубоким, жадным. Я почувствовал, как мелко, безостановочно дрожит ее тело, и прижал её к себе крепче.
Мы тесно сплелись в одно целое. Лес, партизанские землянки, завтрашний день со всеми его смертельными рисками — всё это вдруг отступило, съежилось и потеряло значение. Окружающий мир сузился до стука двух сердец. Эта близость была тихой, отчаянно-тёплой, без лишних слов и суеты. Она была настоящей. Живым, дышащим островком покоя посреди этой тревожной весны, который мы оба так долго искали и теперь до одури боялись спугнуть.
Я даже не запомнил, как мы избавились от одежды. Всё растворилось в горячечной путанице торопливых рук, пуговиц, грубого сукна и обжигающе горячей кожи. Мы упали на хвойную подстилку. В неверном, рваном свете луны мелькало её запрокинутое, влажное лицо, я сжимал её бедра, чувствуя, как мы сливаемся воедино с какой-то жадной, отчаянной жаждой жизни. Всё вспыхнуло мгновенно, подгоняемое неделями страха и сдерживаемого напряжения, и закончилось так же быстро, накрыв нас ослепительной, сбивающей дыхание волной.
А потом мы лежали на мягком мху, крепко прижимаясь друг к другу. Я гладил её по разметавшимся волосам и чувствовал, как медленно уходит из тела тугое напряжение, как Лиза глубоко выдыхает и расслабляется, доверяясь мне без остатка.
— Спасибо, — тихо прошептала она, уткнувшись носом мне в плечо.
— За что?
— За то, что не сдался, — она чуть запнулась и тепло улыбнулась в темноте. — За смелость твою. Да и просто… за то, что ты такой. Я не знаю. Ты же какой-то другой. Я… у меня… было…
— Ну и ладно. Все, что до меня — то меня не интересует. Ну и тогда и тебе спасибо. За то, что ты такая, — усмехнулся я.