Страница 4 из 7
Этот — не стал бы мне рассказывать про космос до четырех утра. Бабка сопела, ворочалась за шкафом, подслушивала, не иначе. Я бы тоже ему мог рассказать про космос. Но я молчал. Это было не то. Его правда правдивее. Наивное сознание, не отягощенное выученной информацией, — зато самостоятельное. Чего ты хочешь? Я хочу: без людей. Когда машин ждешь, а машин нет, ничего нет, и стоишь вот так, уже прикидываешь, где будешь ночевать, отошел от дороги. И всё это. Всё это без тебя, без них, оно сделалось само просто по себе. И только кажется начал понимать, и тут бац, космос. И понимаешь, что никогда. Никогда-никогда. Я тоже кажется начал понимать, почему он так зачарован собой, и никто не нужен, только мешают. А он ощутил это, и круто свернул — стряхнул. Заговорил про армию. Не зло, никак, просто что там был. Я не думал, что он настолько старше — на две жизни. То, что я только заподозрил, никчемность свою и того, чем занимаюсь, — лишь крепло.
Родители с ним ничего не сделали; армия с ним ничего не сделала — так кто уничтожил этого человека, и тонкого, и глубокого, если не сам? Наркотики — блеф, понты одни, а когда он про космос говорил, я и решил, что наносное. В общем-то, не уж ошибался, в деле он был более чем умерен — трава ладно, веществами не баловался: прикоснуться, и назад; других вовлечь, пожалуй. Как он мне расписывал невиданные кайфы. Я не дался. Есть в скандинавской мифологии — Локи. А что ж меня-то предпочел, даже с бабкой? Локи-малоки.
9.
— Кем была твоя бабка?
— Э… не знаю.
— Не знаешь? Я про своих всё знаю, хотя я их в гробу видал, извини, конечно, за каламбур.
— Да не знаю я, отвали ты! Дед был директором школы, а бабка, да никем она не была. Как она могла кем-то быть? Моя мать умерла, мне может четыре года было. Дед тоже рано умер, я его не помню почти, хотя… Учительницей она была, младших классов. — Я действительно вспомнил. — Она меня к себе таскала на занятия, было! раза два-три, я вообще с того времени мало чо помню. Я ей там… мешал. Хотя я смирно сидел, но скучно же так сидеть, я им… подсказывал. Я читать умел, считать умел, чо.
— В какой школе?
— Здесь.
— В садоводстве?
— Вон там деревня, через лес.
— И они здесь жили? Директор школы — в этом доме?
— Не знаю! Может, в школе у него жилье было, или… от школы. Говорю тебе: сколько мне лет было. А когда дед умер, вообще переехали в город. В ту квартиру, где я с матерью жил, это их квартира была. Где ты был. В школу я уже там ходил. По-моему, она школу не любила. Мне семь лет стукнуло в ноябре; а в школу я на следующий год пошел. Кем она после того была, я не в курсе; во сколько уходят на пенсию, в пятьдесят? Может работала, на полставки. Я всегда приходил, она дома.
— Да… как-то мутно всё у тебя.
— По мусоркам побиралась, — я не мог остановиться. — Ну, не по мусоркам, в овощной магазин, там моя мать работала, до того как… В общем, выгнали ее. Там уже этот магазин — сто раз закрылся; ларки какие-то повыросли, как везде, а она всё: моя дочь, вы не знаете ее? Отсыпали ей — просрочку, всякое гнилье, бабка божий одуванчик…
— Интересно, — он поднял стакан, разглядел на свет, — моя бабка тоже учительница… была. Математики.
— У тебя есть бабка? — я оцепенел.
— Не родная, тетка отца. Ну, за них. Чтоб им там хорошо лежалось, на том свете… и на этом.
В стакане, чтоб вы понимали, чай. Красивая пачка, на рынке купил, а внутри — пыль одна. За хорошим чаем нужно было ездить в специальные точки, на другом конце города. «Дилма» тогда появлялся. Или в Москве. Когда ехали из Москвы, я всегда просил, чтоб привезли чаю, пачки две, три, «деньги отдам». А в Москву звонить — с почтамта, заказывать разговор, потом сидеть, ждать, чтоб вызвали в кабинку. Конечно, можно с домашнего через восьмерку, но у нас не было. Приезжали, чо. Уже такие стриженые, вчерашние хипаны, чтоб показать, как у них всё хорошо двинулось. Ну, бабки нет — причины отказывать нет: живите. Первый компьютер мне даром достался, парень не поленился, монитор на тележке вез. Виндовс 95, как сейчас помню. Первая работа, какую-то психологию гнилую они подняли, «Как заработать миллион и быть всем довольным», самому не по чину набирать, приволок мне в рукописях. Я бы мог на кафедре, у них там были агрегаты, с «Лексиконом», «Нортон коммандер», все дела. Но он прямо загорелся меня облагодетельствовать, и я возражать не стал. А посылал — с кафедры; у меня интернета нет, как же, без телефона.
А как, спрашиваешь, у меня такой круг знакомств образовался? — А так. С одним в Вильнюсе стакнулся; он меня в монастырь затащил, не в монастырь — ночлежка при единственном православном соборе. Сильно верующий был. Он потом ушел. А я остался. Ушел через месяц, когда батюшка поставил вопрос ребром: или крестись, или нечего тут туристом; молодой был поп, благообразный, был бы девкой, точно б лёг. Все службы стоял. Стройка там была; и немного на кухне. Успел еще бабке суп сварить.
…
Меня все почитали большим; и я сам себя почитал большим: пробродяжничал год. Вернулся, обернулся — а поезд ушел. Мои все однокурсники уже третьекурсники; физика такая вещь, отступничества не прощает (как и всё). Я не огорчился (не слишком), свой сделал выбор — пожинаю последствия. На филфак приняли от удивления: восемь девок — один я (пятнадцать на самом деле). Был еще мальчик, маленький, хорошенький Сенечка; его опекали три такие, из местной элитки. И я — длинный, борода лопатой, прикинут как бомж. Меня побаивались. Английский мой был для своего уровня неплох, нам еще Верблюд намекал: некоторые вещи можно только из тех источников, и так подмигивал, типа что принесёт, — но куда мне тягаться с этими, которые по спецшколам. Зато русский я знал хорошо; стремались — но лепились: одной помогу, другой курсовую подскажу (как в школе с бабкой).
10.
Я шел из института (теперь — университет; при мне перелицевался) в библиотеку… или просто гулял. Пешком по спуску до дома полчаса. И на троллейбусе полчаса; я всегда пешком. В нашем городе тоже была тусовка, комическая версия московской, мелюзга. В Москве уже сворачивались, другое наступало, а тут докатилось.
И вот, они сидели на лавочках на вершине спуска, а когда холодно — в переход. Тут как раз дождь. Дождь я люблю. Смотрю, из перехода выползают, я отвернул морду в другую сторону…
Он был пьян, в два часа дня. Вокруг — три девки, с ирокезами. Рваные колготки. От рваных колготок меня блевать тянет. Конфликт поколений. В мое время… (три года назад). Не смешно. В смутные времена всю пройденную другими историю догоняют за считаные дни, за пень-колоду как придется.