Страница 3 из 7
Рокировка: бабка в город, я — на дачу; и обратно. Жили мы, мягко говоря, небогато, ее пенсия плюс пособие; стипендию я законно считал своей. Зелень с огорода, зимой банки с солеными помидорами — шло на ура. Копалась сама, мне не разрешала, «сяди учысь». Я и в голову не брал помогать, нравится ей, так пусть. Накрыло, когда она вдруг умерла, увидел эти грядки — хоть стой хоть падай.
О нем не думал, не больше, чем о той неудачной «тусовке». А вот кататься на халяву мне понравилось. Я один смогу — нет? Москва отпадает, Питер далеко, как раз-таки это и хорошо, сразу перескочить преподанную науку. Я сознавал, что ступаю в его след, но это не смущало, в конце концов он и старше, так предполагал, и правильно. Я осенний, в школу пошел поздно: полтора года разрыв. Он насмехался: «мне всегда будет больше лет, чем тебе». — Всегда?..
Я промолчал, хотя с языка рвалось «как ты нашел?» — как-как, кучка, заявился в квартиру, там бабка, дальше просто, — получилось, демонстрировал невозмутимость. Которой у меня не было. Вышел из дому отлить, или может вылить помойное ведро, — он аккурат подходил с той стороны к забору. Остолбенело уставились друг на друга.
Он толкнул калитку.
— Дай поесть.
Как будто только встали — а не полтора месяца. Я шагнул к дому, на полпути повернул. Присел у бабкиной грядки. У меня ничего не было, привезенные пакеты вермишели я сожрал, в город собирался. На полдня позже — и разминулись.
Подкопал с краю: середина лета, картошка уже была, хотя мелкая. Он наблюдал, я принял позу хозяина. Бабка меня убьет за эти два куста.
В доме помыл, залил воду в маленькую кастрюльку, зажег газ. Сел за стол. Он стоял. Опять тот же цепкий взгляд. Я ждал оправданий. Их не было.
— Что делать будешь?
Что он имел в виду? «Мою любовь зовут на «з». Я его преследую, потому что он Загадочный». З — Злой. Д — Добрый. Достойный? Дурак. Умный. Я — Умный: слушаю, понимаю. Он — Злой. Комическая пара.
— Не знаю. — Думаю, в тот момент я и решил. Права была все-таки бабка.
— А ты?
Он рассмеялся. — Я — ничего. На Гаую собираюсь.
— Что это?
— Речка под Ригой. Хочешь?
Я хотел сам.
— Попозже.
Он не обратил внимания. Схватил книгу. Жизнеописание Иоанна Кронштадтского. Я был на стороне Толстого, хотя его трактовка христианства меня не устраивала. Классик промазал. А Иоанн — прав. Это ничего не меняло.
— Не цапай, не лапай, не будешь косолапый. — Он послушно выпустил из рук.
— Могу у тебя подзависнуть.
— Нет. Нельзя. Сюда бабка приедет. Я в город.
— В городе — что делать. — Он скривился.
— Мне есть что делать.
Вместо того чтоб сострить, он глянул как-то — беззащитно. Я смягчился.
— До вечера можно. Ты же ее когда видел?
— Да только что. Она мне сказала, сразу и поехал.
— Прямо сказала? — допытывался я.
— В общем-то криво. Я сказал, что мне нужно срочно, предупредить, насчет университета. Она, по-моему, не поверила.
— Тебе негде жить?
Он ошарашенно пожевал губами.
— У тебя шахматы есть? Я тебе мат поставлю. Без двух пешек.
— В шахматы на даче играть?
— Ты хочешь в футбол?
— Футбол командная игра.
— Я не командный игрок. Давай на скорость через речку. Я тебя по-любому сделаю.
— Здесь нет речки.
— Есть, я видел. Через мост переезжали.
Есть, но далеко.
Я вышел во двор, постоял. У меня было костровище, между двумя грядами.
— Готово, вроде, — он выглянул. — Пошли есть. …Ты чего делаешь?
Я остервенело подоткнул куски газеты. Загорелось, как я хотел — с первой спички. Опять строю хозяина.
— Подумать хотел. Иди йишь, я сытый.
— Сюда принесу.
Вышел с кастрюлей. Вылил прямо в траву, рядом с костром. Стал выбирать руками и запихивать в рот.
— Охеренно… — выдохнул. — Жалко, что нельзя, тут.
Костер успокаивал.
— Что тут делать.
— Ты что делал?
— Читал.
— Дай чего-нибудь почитать. Только попроще.
— С собой?
— Уже выгоняешь.
— Ты ж сказал, едешь.
— Я не спешу.
— Я тоже.
— Тогда чего… — Он откинулся на траву. Потом лег. — Можно компанию какую-нибудь, присоседиться. Выпить…
— Я не люблю компаний.
— Я тоже. — Он улыбнулся. Зубы как у акулы.
Перевернулся на спину, закинул руки за голову. — Жизнь… — вздохнул, глядя в небеса, — …полосатая. Тюрьма… Потом свобода.
— Ты в тюрьме был?
— Не был.
— Не хочешь говорить?
— Не хочу. — Небритая щетина и волосы на голове — примерно одного размера; точно, как будто с суток вышел.
Но мы не виделись полтора месяца; волосы у него тогда были такие же. Хотел бы, так вырастил, за полтора месяца.
— Бабка твоя… Вроде бы она меня не вспомнила.
Вот оно; а я-то надеялся, обойдем.
— Ты-то сам помнишь?
— Не хочу, — повторил он. — Паршивое время было.
— Сейчас получше?
Он молчал, улыбка исчезла.
Я встал, переложил костер.
— Догорит, и пойдем. Ты вперёд. Я позже поеду.
— Не хочешь, чтоб со мной видели?
— Нет. Мне надо подумать.
Возражать он не стал; как и тогда, когда я выгреб последнюю мелочь — ему на электричку, он сказал, у него нету. Ничего не поделаешь, придется ждать бабку. Контролеры тогда были зверские, могли и выбросить на ходу; вот трасса, другое дело.
В следующий раз мы увиделись через три года.
6.
Забыл. Еще встречались, в Москве. И еще до этого, ко мне заходил, в городе. Бабке рассказывал, как мы с ним в пионерском лагере были (пуще прежнего старуха взбесилась). Между пятой и шестой промежуток небольшой.
7.
Время, время. Отмотай назад — а оно все равно пошло двигаться в ту же сторону, и к логическому концу. Чувствовал ли я тогда то, что чувствую сейчас, следуя по той дороге второй раз: остановись, не иди дальше.
Он изменился. Чернота появилась — которой до этого не было. Тогда я был мал — хотя мнил себя великим умом; либо сейчас ошибаюсь, перспектива искажает. Ну, если человек ведет нестабильную жизнь, ни в чем себе не отказывает, ни в алкоголе, ни в наркотиках, то перевес происходит скачкообразно. Вот ты с изумлением думаешь: ничто его не берет — а вот перед тобой руины. Я таких уже видал. Может быть, самое простое правильно.
Но кажется, зная то, что я знаю сейчас…
Ах ты ж, стопку перевернул — вытирать новую наливать.
Время, отпусти же меня, дай не знать то, что я знаю.
8.