Страница 7 из 7
— Очухайся. Ты таким не был.
— Чаю налей. Что скажу…
Он плеснул из заварочного полстакана. Водка мне ништо. Чаю глоток — и погнали.
— Я подумал, что всё, чем ты мог быть, ты был в промежуток между 20 и 23 годами. Что-то… не, про детство не заливать, — я поднял руку. — Психоанализ не в фавóре. …И потом — вс (икнул)ё. Ты сдох уже тогда. Чаю дай… а, вот.
Он улыбнулся, как тогда. Водка обостряет зрение.
— Я думал — что-что, а ты останешься. Я тебя утомил?
— Н… (икнул)ет. Можешь оставаться. Я спать.
— И теперь — что?
Он стремительно встал — я икнуть не успел — налил стакан из-под крана и вылил мне на голову.
Я вскочил, с разбегу ударил его головой в лицо. Он распластался по стене. Всё улыбался, хотя из носа капало.
— Я тебя...
Я засадил ему под ребра. Он повернулся боком — прикрылся. Мои удары ему об стенку горох. Ослабел от водки. В сумке у меня был шокер, на стройке много собак. Я метнулся к сумке, зацепил стул, ушиб ногу, вытряхнул шокер, назад.
Убийство по бытовухе. Покачал шокер и сунул в карман.
Он стоял, вжавшись в стену, зорко следил за моими руками. Таким я его помнил.
— Извини.
Где чайник… Пиздец юмор.
Он отлип от стены, наклонился за стулом, который я уронил. Поднял руку, потрогал лицо. Это движение я помнил. Точно такое тогда, в обезьяннике.
— И не спрашиваешь, за что, — спросил я с любопытством.
— Что спрашивать. Трупу не больно.
Растер тыльной стороной кровь, посмотрел, улыбнулся.
— И ты б серьезно на меня… с шокером?
— Мог бы не удержаться. И ты бы — что делал?
— Что-нибудь делал. Постарался выбить у тебя.
— Ты бы не смог. Трясся бы, как лягушка у Базарова.
— Откуда ты знаешь, пробовал?
— Один раз только, на себе. Хотел проверить, с чем иду. Не знал, как и отпустить…
Я нашарил шокер в кармане, ниже ключи.
— Раз ты мне спать не даешь, марш за водкой. — Толкнул ему через стол. Запоздало сообразил, что не надо было. Пока он уйдет, я, может, засну. Он бы стучался, а я спал. Водку хоть выпьет, хоть выльет. Завтра... Водка снимает любое завтра.
Он перебросил ключи мне обратно.
— Сначала договорим.
— Ох… Говори.
— Что ты там думал?
— Я?.. Да я не помню уже. …Про музыку думал. Что-то длинно: октава с позиции звуковых колебаний. Бьется ровно в два раза. Квинта полтора, дальше четыре к трем, и так далее. На самом деле не так… хорошо темперированный клавир… Я потом нарисую формулу, если интересно. Это всё понятно. Непонятно, почему так действует. Как будто… кто-то… гладит нас этими интервалами…
Он свистел, сначала тихонько, но потом громче, чище, собрать эту низкую колеблющуюся ноту, шепот свиста. Проснулся рано утром, моя постель мокра. Да, проснулся — моя постель мокра от дождя. Знаешь ли ты, что моя крыша дырявая и дождь протекает мне на голову, текст он взял в книге, а книга — моя, Олег Феофанов, «Музыка бунта», тонкая, вся потертая, на обложке что-то вроде Елоу Субмарин, 1975 года издания, нас еще тогда не было, то есть не было, в смысле — нас.
— Ну вот. Иди теперь.
— Куда мне идти?
— Я это ты.
— А ты?
— Я здесь останусь.
— Так здесь нет ничего. Нет этой квартиры. Я ее подарил пацану, а он… продал. Я теперь дедом стану… эээ… гражданским? У него девка, мне не нравится, но что ж, дело молодое… — Я так спешил договорить. — Подожди, так нельзя. Куда мне идти? У меня все волосы мокрые!