Страница 28 из 66
Джек не задавал — пока. Но думал. Мысль о Нью-Йорке не уходила ни на день. Она жила в нём постоянно — не как острая боль, а как фоновый шум, который слышишь всегда, но к которому привыкаешь настолько, что замечаешь только тогда, когда он на секунду стихает. Роза. Нью-Йорк. Найти её. Убедиться, что она жива. Сказать ей... что-то. Он не всегда знал что именно — слова путались, когда он пытался их выстроить. Но “найти” было твёрдым и ясным, как якорь. Проблема была простой и конкретной: деньги. До Нью-Йорка из этой части Карибского моря добираться было непросто. Ближайший крупный порт — Сан-Хуан, Пуэрто-Рико. До Сан-Хуана на каком-нибудь местном судне — это можно было устроить за несколько долларов. Но из Сан-Хуана до Нью-Йорка — уже билет на пассажирский пароход. В третьем классе, самый дешёвый, — около двенадцати — пятнадцати долларов. Плюс дорога до Сан-Хуана — ещё три-четыре. Плюс еда в пути. Итого — двадцать, может быть, двадцать пять долларов, чтобы добраться до города и иметь при себе хоть что-то на первое время. У Джека не было ничего. Совсем. Карлос кормил его, давал кров, одежду — старую, но крепкую, из тех запасов, которые Элена, судя по всему, держала именно для таких случаев, потому что не в первый раз море выбрасывало на этот берег кого-нибудь, кому больше некуда было идти. Но денег у него не водилось. Джек спрашивать не собирался — это было бы уже не то. Брать в долг деньги у людей, которые и так дали ему жизнь, казалось ему чем-то, что выходило за пределы допустимой благодарности. Значит, нужно было их заработать. И единственный человек в радиусе досягаемости, у которого были деньги и работа, был Эстебан Варгас. Второй раз ”Сан-Мигель” пришёл в середине июля. На этот раз Джек не сидел на пороге. Он стоял у причала, когда шхуна швартовалась, и помог принять швартовый конец — сам, не дожидаясь, пока попросят. Матрос на борту посмотрел на него с удивлением, но конец бросил.
Эстебан сошёл на берег. Посмотрел на Джека.
— Ты тот гринго, которого море выплюнуло, — сказал он по-английски — медленно, как человек, которому этот язык даётся с усилием, но всё же даётся.
— Да, меня зовут Джек Доусон.
— Я Эстебан Варгас. — Ты умеешь что-нибудь делать, кроме как тонуть?
— Умею рисковать. И умею делать то, что скажут.
Эстебан смотрел на него секунды три — без выражения, оценивающим взглядом человека, который привык быстро понимать людей, потому что от этого зависит его выживание.
— Отойди с дороги, — сказал он наконец. — Мешаешь работать.
Джек отошёл. Третий визит “Сан-Мигеля” был в начале августа. Джек снова встретил шхуну у причала и снова помог со швартовкой. На этот раз он уже знал по именам двоих из команды — Педро, молодого парня с вечно обгоревшим носом, который был в лодке, когда они с Карлосом нашли Джека, и Луиса, молчаливого крепкого мужика лет тридцати пяти, который почти никогда не говорил, но всегда оказывался именно там, где нужно. Пока Эстебан разговаривал с Карлосом, Джек помог выгрузить несколько ящиков. Никто не просил — он просто взял ящик и понёс туда, куда несли остальные. Луис посмотрел на него без враждебности, только оценивающе, и отвернулся. Вечером, когда разгрузка была закончена и команда шхуны собралась у костра — Карлос и Элена иногда пускали их ночевать на берегу, — Джек подсел к Эстебану. Контрабандист сидел чуть в стороне от остальных, пил пиво из стеклянной бутылки( большая редкость здесь на острове) и смотрел на море. Он не отогнал Джека — просто не обратил на него внимания. Джек молчал минуты три. Потом сказал:
— Я хочу поговорить с вами о работе.
Эстебан медленно повернул голову.
— Какой работе?
— О вашей.
Долгая пауза.
— У меня нет работы для гринго, — сказал Эстебан. — Тем более для гринго, которого выловили из моря и который не знает, что такое настоящая работа.
— Откуда вы знаете, что я не знаю?
— Потому что гринго не знают. — Эстебан произнёс это без злобы, просто констатируя. — Они думают, что знают. Это разные вещи.
— Что мне нужно сделать, чтобы вы изменили это мнение?
Эстебан смотрел на него. В свете костра его лицо со шрамом выглядело жёстким и закрытым, как деревянная маска.
— Ничего, — сказал он. — Потому что я не собираюсь его менять. Моё дело не терпит чужаков. Особенно тех, которых я не знаю и не проверял. Доверие — это не то, что продаётся за красивые слова.
— Я понимаю, — сказал Джек. — Но доверие с чего-то начинается. Дайте мне что-нибудь маленькое. Посмотрите.
— Зачем мне смотреть?
— Потому что у вас работают пятеро. Иногда нужен шестой. Я вижу это.
Эстебан помолчал. Отпил глоток.
— Ты хочешь денег.
— Я хочу добраться до Нью-Йорка. Для этого нужны деньги.
— Зачем тебе в Нью-Йорк?
— Там человек, которого я ищу.
— Женщина?
Небольшая пауза.
— Да.
Эстебан скривил губы — не улыбка, что-то похожее на неё.
— Из-за женщины, — повторил он. — Всё, что делают мужчины, они делают из-за женщины или из-за денег. Или из-за того и другого вместе. — Он поднялся. — Иди спать, гринго. Я подумаю.
— Это всё?
— Это всё на сегодня.
Джек встал тоже.
— Спасибо, что выслушали.
Эстебан уже шёл к шхуне и не ответил. Но не ответил — это было лучше, чем “нет”. Джек вернулся к хижине и лёг. Смотрел в тёмный потолок, слушал море и думал, что разговор прошёл не так плохо, как мог. Август тянулся медленно — жаркий, влажный, с грозами, которые приходили к вечеру и уходили за час, оставляя воздух чистым и тяжёлым одновременно. Джек работал с Карлосом каждое утро — рыбачил, чинил сети, помогал по хозяйству. Руки окрепли. Лицо потемнело от солнца. Он похудел — у него и так не было лишнего веса,— но появилась другая плотность в теле, та, которая бывает у людей физического труда: не накачанная, а рабочая, функциональная. Карлос иногда учил его испанскому — без системы, просто называл вещи и смотрел, как Джек запоминает. Джек запоминал хорошо: у художника хорошая память на детали, и слова он схватывал с той же лёгкостью, с какой схватывал очертания лиц и линии пейзажей. К концу августа он мог объясниться по-испански на простые темы: рыба, погода, еда, направление, деньги. Элена поправляла его произношение с видом учительницы, которая потеряла всякие надежды, но продолжает из принципа. “Сан-Мигель” вернулся в конце августа. На этот раз Эстебан подошёл сам. Джек рубил дрова за хижиной — монотонная, требующая ритма работа, в которой он нашёл что-то успокаивающее за последние недели. Эстебан встал в стороне, посмотрел несколько секунд. Потом сказал: