Страница 27 из 66
Глава 11. Как научиться жить снова
Карибское море, остров Санта-Крус.
Начало лета на острове был другим, чем любой другой период который Джек знал прежде. В Висконсине начало лета — это грязь, оттепель, запах прелых листьев из-под снега и первые, ещё несмелые цветы вдоль изгородей. Здесь лето наступало резко: солнце вставало в пять утра, резкое и белое, и к восьми уже жгло так, что песок на берегу обжигал босые подошвы. Пальмы шелестели постоянно — днём и ночью, потому что с моря всегда шёл ветер, иногда мягкий, иногда злой, иногда просто усталый, как старый рыбак, который слишком долго в пути. Джек по прежнему боялся моря. Это была правда, которую он не мог отрицать: час о стоял у кромки прибоя и чувствовал, как что-то внутри сжимается, как дыхание становится короче, как ноги хотят сделать шаг назад. Вода была здесь совсем другой — тёплой, прозрачной, бирюзовой, как небо на рисунках, каких он никогда не рисовал, потому что в Висконсине такого неба не бывало. Она не выглядела опасной. Она выглядела красиво. Но за её красотой он видел другое — чёрное, ледяное, безмолвное, — и это другое жило в нём теперь, как живёт в человеке шрам: не болит постоянно, но всегда там.
— Смотри на воду, — говорил Карлос, садясь рядом на песок. — Не убегай от неё взглядом.
— Я смотрю, — говорил Джек.
— Нет. Ты смотришь на берег. На пальмы. На мои сандалии. Только не на воду.
Джек смотрел на воду.
— Она красивая, — сказал он однажды. Это прозвучало почти удивлённо.
— Да, — согласился Карлос. — Она красивая. И она убила бы тебя. Это не противоречие. Красивые вещи часто убивают. Просто надо это помнить и всё равно смотреть.
Хозяйство дона Карлоса было небольшим, но требовало рук. Кроме рыбалки — основного занятия — была огородная делянка за хижиной: несколько грядок батата, маниока, стручкового перца и каких-то трав, которые Элена использовала в готовке и лечении. Делянку нужно было поливать утром и вечером — носить воду от колодца, который находился в четверти мили от берега. Нужно было колоть дрова для очага — твёрдых пород здесь было мало, в основном шло сухое пальмовое дерево, которое горело ярко, но быстро, и потому его нужно было много. Нужно было чинить хижину — в сезон дождей, который здесь начинался в июне, ветер и вода находили любую щель в плетёных стенах, и за ними нужно было следить постоянно. Джек делал всё это. Поначалу Элена возражала — мягко, но настойчиво: “Ты ещё слаб, не нужно”. Карлос молчал, наблюдал. Джек делал. К концу июня Элена перестала возражать — стала только проверять его руки и стопы каждый вечер, и если что-то её беспокоило, давала отвар из трав и говорила лечь раньше. Он начал понимать их жизнь — её ритм, её логику, её маленькие ритуалы. Карлос вставал в четыре утра — всегда, без исключений, в любую погоду. Пил густой кофе, который Элена варила на очаге в маленькой медной кастрюльке. Выходил на берег, смотрел на воду и небо минут десять — молча, оценивая. Потом будил Джека.
— Идёшь?
— Иду.
Они шли к лодке.
Лодка Карлоса называлась “Санта-Элена” — в честь жены, как пояснил он однажды с той краткостью, которой объясняют очевидные вещи. Спустя примерно месяц Карлос стал показывать ему, как читать море: как по цвету воды определить, где идёт рыба, как по форме волны угадать направление ветра, как смотреть на небо и понимать, что будет через три часа — ясно или шторм.
— Море говорит, — объяснял Карлос. — Только говорит не словами. Надо научиться слушать.
— Как научиться?
— Смотреть. Долго. Каждый день. И помнить. Море повторяется — не точно, но похоже. Это как человек, у которого есть привычки. Если ты знаешь его привычки — знаешь, чего ожидать. Джек слушал и смотрел. Море постепенно переставало быть для него тем единственным, чем было в первые месяцы, — огромной чёрной угрозой. Оно становилось сложнее. Многозначнее. Иногда — почти понятным. Почти. Дон Эстебан Варгас вскоре вновь появился на острове, после недели отсутствия. Его шхуна “Сан-Мигель” пришла в воскресенье около полудня — небольшое, крепко сбитое судно с тёмным деревянным корпусом и командой из пяти человек, которые двигались по палубе с той отработанной слаженностью, которая говорила о долгой совместной практике. Они пришвартовались к маленькому деревянному причалу — единственному на острове — и начали выгружать товар: мешки с мукой и сахаром, рулоны ткани, ящики с табаком и кофе, что-то плотно завёрнутое в парусину, о содержании чего Карлос не спрашивал и Джеку не советовал интересоваться. Эстебан Варгас был человеком лет сорока пяти — крупным, широкоплечим, смуглым до черноты от постоянного пребывания на солнце. Лицо его было бы красивым, если бы не старый шрам, пересекавший левую щёку от уха до угла рта — след, по всей видимости, ножа. Усы он носил густые, тёмные, аккуратно подстриженные — единственная щёгольская деталь в облике человека, который в остальном явно не думал о внешности. Голос был низкий, немного хрипловатый, с резким карибским акцентом, который делал его английский — когда он снисходил до английского — почти неузнаваемым. Он и Карлос были знакомы давно — это чувствовалось в том, как они здоровались: коротко, без лишних слов, с той взаимной осторожностью, которая бывает у людей, которые знают друг о друге достаточно, чтобы уважать, и достаточно, чтобы не доверять полностью. Джек смотрел на Эстебана издали — сидел на пороге хижины, чинил сеть и наблюдал. В этой части Карибского моря контрабанда была такой же обычной профессией, как любая другая, — может, немного опаснее большинства, зато лучше оплачиваемой. В тот первый день Эстебан посмотрел на Джека один раз — коротко, оценивающе — и больше не смотрел. Поговорил с Карлосом, выпил с ним по стакану рому, забрал рыбу, которую Карлос выделил в счёт каких-то их давних расчётов, и ушёл на шхуне ещё до заката.
— Что он возит? — спросил Джек у Карлоса вечером.
— Всё, за что платят, — ответил Карлос. — И не задавай больше этого вопроса.