Страница 9 из 75
Справа донесся заливистый казачий посвист. В просветах замелькали папахи и конские морды. Денис Давыдов чиркнул по флангу французов, навел шороху и сразу начал оттягивать уланов вправо. Тактика довольно рабочая — заставить конвой делить силы и разрывать приказы. Парочка взводов повелась и отвалила, но костяк французской гвардии остался давить на гать. Они уже смекнули, что русские увозят что-то ценное.
Наполеон тоже смекнул.
Корсиканец скосил глаза на правый фланг, затем на гать, потом вперед — на развилку, к которой нас выводил Фигнер. Взгляд императора начал метаться, я почти слышал, как в его головушке складывается пазл: казаки уводят уланов, насос застрял, наша машина сломана и плетется еле-еле. Губы его дрогнули, набирая воздух.
Я среагировал на инстинктах.
— À moi! Je suis ici! L’Empere… (Ко мне! Я здесь! Император…) — проорал Бонапарт.
Я схватил пистолет, который был у Вани возле сидения, в небольшой выкмке. Он оказался в моих руках быстрее, чем конвойный успел моргнуть. Ствол впечатался Наполеону в висок.
Корсиканец поперхнулся, а Рустам взвыл. Я вжимал ствол в лоб императора.
Палец лег на спусковую скобу, тело сработало на опережение, инстинктивно защищая парней, харкающих кровью у гати. Да и достал меня этот заносчивый тип, я все больше склонялся к тому, что скорее всего он не доживет до конца этого муторного дня.
— Еще звук, и ваши маршалы найдут в лесу остывший труп, — прохрипел я.
Получилось грубо, наверное. И вряд ли в обозримом прошлом кто-то в подобном тоне разговаривал с этим человеком, но во мне клокотала злость. Живой император — это козырь. Мертвый — тоже козырь. А вот мертвый Отряд не входит ни в одну мою «систему координат».
Бонапарт смотрел на меня и, к моему удивлению вроде даже не испытывал страх. Мне кажется, он хладнокровно взвешивал: блефую или нажму спуск. А я и сам в эту секунду не знал, где правда, а где блеф.
Фигнер первым нарушил оцепенение.
— Кляп? — буднично поинтересовался он.
— Полотно. Только рот, нос не перекрывать, — процедил я, не убирая ствола.
Конвойный выудил из подсумка грязную тряпицу. Рустам снова забился в истерике, на что отхватил и от казака, и от Вани, с силой дернувшего «поводок».
Император даже не дернулся, принимая кляп. Если бы он отбивался, было бы не столь опасно, наверное, видать корсиканец просто отложил мою смерть на потом.
Я убрал ствол от его лба только тогда, когда казак затянул узел. Я скинул пистолет на колени, положив палец на спусковую скобу. Дрожь ушла, вот только внутри поселилась какая-то пустота — верный признак того, что я реально готов нажать на спуск. И видимо Наполеон тоже это понял.
К счастью, возглас Наполеона его соратники не услышали. Фигнер скользнул вперед, к развилке. Из-за сопливой стяжки мы ползли так медленно, что разведчик успевал отрабатывать свои фокусы. Дорога расходилась: прямо — к болоту и старым хуторам, направо — сухой ельник. Нам направо. Французам — прямо.
Фигнер артистично швырнул на левый куст чехол от ящика, оставив обрывок на ветке. Прогнал двух якунчиковских стрельцов по грязи: один наследил тяжелыми сапогами, второй протащил обрезок ремня. Сам Фигнер вернулся к нам по сухому мху, не оставив ни следа.
— Поведутся? — спросил я.
Разведчик небрежно затер веткой случайный отпечаток у кочки.
— Кто порет горячку — за милую душу.
Иван довернул «Аврору» вправо, взгляд то и дело магнитился к императору. Грязная тряпка перечеркивала лицо, на лбу багровел след от мушки. Бонапарт смотрел поверх моей головы. На гать, где решалась его судьба.
Мы отползли еще на десяток саженей. Лес сгущался, глуша звуки: треск штуцеров, казачий свист, лающие команды графа Толстого.
Фигнер впрыгнул на подножку и обернулся:
— Кто-то ушел на север, кто-то за Денисом, основные все равно прут за нами.
Через просветы в лесу картина боя складывалась рваными кусками. Поворот — кусок боя, ветка — слепое пятно.
Французским авангардом командовал толковый мужик, он не предпринимал лобовых атак напролом. Даже заслон Толстого он не брал, а постарался обойти, насколько это было возможно. Махая саблей, он осаживал торопыг, растянул стрелков по канаве, часть пехоты заслал левее, в ельник. Пару смертников выгнал к самым бревнам, как понимаю — щупать нашу огневую плотность.
Бонапарт тоже не отрывал взгляда от опушки, кляп мешал говорить, зато глаза сканировали лес. Императоры умеют вычислять вожаков в любой толпе.
В ельнике, чуть выше болота, дернулись ветки, блеснула пороховая вспышка. Француз выцелил кочку, из-за которой Пахомов раздавал команды.
Снайпера швырнуло назад, двое наших кинулись к нему, подхватывая под мышки. Сосед с пневматикой перекатился, вжимая ствол в мох. Пахомов судорожно пытался поднять здоровую руку, указать на ельник. С такого расстояния слов не разобрать, но кровь, хлещущая сквозь пальцы, говорила сама за себя.
Кто-то пытался заткнуть рану тряпкой, кто-то тянул командира вниз. А Пахомов упирался каблуками в жижу и упрямо тыкал пальцем в сторону врага. Самое жуткое в этой картине было то, что умирающий человек висит на руках товарищей, а они все равно ждут от него очередного приказа.
Лукьян, увидевший это, заметно побледнел, даже всхлипнул, как мне показалось. И я его понимал.
Потеряв офицера, гвардейцы перегруппировались, какой-то боец из тройки Пахомова начал расставлять людей жестами. В ельнике стрелки расползлись шире, двое поползли по самой жиже, пытаясь обойти нас слева. К гати сунулась пара разведчиков, начали давить со всех сторон.
Толстой дирижировал этим хаосом чуть ниже бревен. Взмах руки — и двое рванули к низине, еще один ушел к канаве. Граф затыкал те дыры, сквозь которые французы могли углядеть для нашего преследования.
Пахомова волокли все дальше, силы стремительно покидали снайпера, но бойцы все равно то и дело оглядывались на него.
Деревья сомкнулись, картинка рассыпалась на еще меньшие фрагменты: мокрые бревна, залитый кровью кафтан, бегун с баллоном. Звуки слились в треск да в хлопки.
Снайперы купили нам драгоценные минуты, но теперь французы лезли из канавы и ельника одновременно, разрывая оборону Отряда на куски.
Вцепившись в борт, я до боли в глазах вглядывался назад, но видел только мелькающие стволы. Картинка исчезла. А машина еле ползла. Хотелось рявкнуть: «Гони!». Но Иван слышал движок не хуже меня и берег его.
Кляп Бонапарту затянули так, чтобы дышал свободно, вот только он был слишком спокоен для императора попавшего в плен.
Фигнеррезко вскинул руку Ваня сбросил ход почти до нуля.
Из подлеска вывалился боец из арьергарда графа. Он был весь в грязи, на рукаве кровь. К борту он перебегал короткими зигзагами от дерева к дереву. Вцепился в деревянную стойку, тяжело сипя:
— От графа… Пахомова уносят. Решает дробиться. Часть по канаве, часть в ельник. Раненых отдельно.
Переспрашивать я не стал, монолитная оборона рухнула, французская гвардия все равно продавила центр.
Я обернулся, хотя за спиной стоял сплошной лес. Толпой через гать сейчас не пройти — перекосят. Нужно распыляться, уходить волчьими тропами, раненых тащить на старую делянку, была в тупиковой стороне такая.
Месяцы каторжного труда, ночи над чертежами, бессонные смены в мастерских, подгонка клапанов до микрона. Все это сейчас пустят в лом кувалдами. Ведь именно такая задача стоит у тех стрелков, которые могут попасть в плен — оружие не должно достаться врагу. Толстой был прав в том, что железо мы еще откуем. А вот мастеров-стрелков с того света уже не вернешь.