Страница 16 из 61
– Из пустыни дует холодный ветер, – заметил он. – Злое дыхание песков – на вкус оно как прах мумий, вздымаемый ветром из потаенных уголков царских гробниц! Пойдем внутрь.
Мюррей поднял на него измученный, полный отчаяния взгляд.
– Что же нам делать? – спросил он. – Я не могу найти ответ; и, судя по тому, что ты говоришь, не знаешь ответа и ты.
– Дорогой мой друг – или враг, это уж как сам решишь, – за себя я могу ответить точно, по крайней мере, в одном пункте: как я и говорил, я не стану предлагать княгине руку и сердце. А ты, напротив, именно этого и хочешь. Bo
[27]
Ни словом, ни взглядом я не помешаю госпоже княгине принять то почетное положение, которое ты намерен ей предложить. А пока не произнесено решающее слово, пока красавица не выбрала одного из нас – давай не будем вцепляться друг другу в глотки, словно волки, спорящие о ягненке; хотя бы притворимся, что владеем собой, пусть на деле это и не так. – Помолчав, он легко положил руку молодому человеку на плечо. – Договорились?
Дензил молча, покорно кивнул.
– Вот и хорошо. Ты мне нравишься, Дензил: в сущности, ты отличный малый! Верно, горячий и чуточку мелодраматичный в любви и ненависти – пожалуй, мог бы быть не шотландцем, а провансальцем. До того, как познакомился с тобой, я довольно смутно представлял себе шотландцев, и мне казалось, что они должны быть забавными – не знаю почему. Для меня шотландцы ассоциировались с волынками, короткими юбками и виски. Я понятия не имел о том шотландском типе, что так ярко воплощен в тебе – типе скорее южном, чем северном: темные волосы, прекрасные темные глаза, крепкое сложение и сильные страсти! А сегодня ты настолько не похож на известный кафешантанный тип вечно пляшущего шотландца, что поистине мог бы быть флорентийцем не только по костюму, который так тебе идет. Да, ты мне нравишься, а еще больше нравится мне твоя сестра. Вот почему я не хочу с тобой ссориться: за все блага мира не согласился бы я огорчить мадемуазель Хелен.
Мюррей бросил на него быстрый косой взгляд, в котором чувствовалось раздражение.
– Странный ты человек, Жерваз. Два лета назад, помнится, ты был почти влюблен в Хелен.
Жерваз вздохнул:
– Верно: «почти» – и только. Что за неловкое слово: «почти»! Много раз я бывал «почти влюблен». Но никогда еще взгляд женщины не овладевал мною и не уводил за собой вниз, вниз, в безумный водоворот, где сладость смешивается с ядом. Никогда еще душу мою не опутывали кольца женских волос, благоуханных, черных как ночь, среди которых сверкают усыпанные изумрудами змеи. Никогда любовь для меня не мешалась с ужасом: словно крепкий напиток, что кипит в крови, бьет в голову, и все – время, пространство, вечность – сливается в неразличимой круговерти, все, кроме самой любви! Никогда, Дензил, никогда не испытывал я ничего подобного – до сегодняшней ночи! Как могло такое случиться со мной среди танцев и дурачеств? Это она всему виной – она, княгиня Зиска!.. Дорогой мой Дензил, к чему такой трагический вид? Что теперь тебя гложет?
– Что меня гложет? Боже правый! Ты еще спрашиваешь! – И Мюррей сделал резкий жест, в котором нетерпение смешалось с отчаянием. – Если ты любишь ее так дико, так необузданно…
– Иначе я не умею, – отвечал Жерваз. – Любовь должна быть дикой и необузданной: только это в силах спасти ее от banalite
[28]
. Она должна быть как летняя гроза: клубятся тяжелые тучи мыслей, сверкает молния желания, затем гром, потоки дождя – и финал: привычно-ласковое солнце улыбается с небес привычно-ласковому миру скучной, но всепоглощающей рутины и безопасных условностей, заставляя поверить, что недавно отгремевшей грозы не было вовсе. Утешься, Дензил, и доверься мне: у тебя будет время сделать свое благородное предложение – и лучше бы госпоже княгине его принять, ибо твоя любовь не угаснет, в отличие от моей!
Он говорил со странной горячностью и раздражением, и глаза его потемнели, словно от какой-то внезапной тяжкой думы. Дензил, сбитый с толку его словами и тоном, смотрел на него с беспомощным негодованием.
– Так ты сам признаешь себя жестоким и беспринципным? – спросил он наконец.
Жерваз улыбнулся и нетерпеливо дернул плечом:
– А я таков? Не знаю, как-то об этом не думал. По-твоему, непостоянство с женщинами – жестокость и отсутствие принципов? Если так, бремя этого обвинения должны разделить со мной все мужчины. Ибо мужчины – по природе своей варвары, которые смотрят на женщин как на игрушки или на рабынь; и цивилизация еще не смыла с нас следы этого варварства – по крайней мере, не с меня! Я – чистый дикарь: на любовь женщины смотрю как на свое природное право, завоевав любовь, наслаждаюсь ею, сколько захочу, не более – и никакие силы неба и земли не привяжут меня к женщине, которая успела мне наскучить!
– Если таков твой характер, – напряженно проговорил Мюррей, – лучше бы княгине Зиска узнать об этом заранее.
– Верно! – И Жерваз расхохотался. – Так расскажи ей, mon ami! Расскажи, что Арман Жерваз – беспринципный негодяй, не стоящий и одного взгляда ее ослепительных глаз! Скажи – и лишь заставишь ее меня обожать. Дорогой мой, неужто тебе не известно, что есть нечто магическое в том притяжении, которое мы именуем любовью? Это предопределение: если есть в одной душе то, что дает ей встретиться и слиться с другой, – ничто на свете не в силах это остановить. Так что, поверь, мне безразлично, что ты наговоришь обо мне Madame la Princesse или кому-нибудь другому. Не за внешность, не за характер полюбит она меня – если полюбит; ее привлечет нечто неописуемое, неопределимое, но непобедимое в нас обоих, то, чего на всей земле никому объяснить не дано. А теперь, Дензил, мне пора: меня ждет вальс с нашей прекрасной дамой. Милый мой, да не смотри так уныло, взбодрись! По своей воле я не стану с тобой ссориться – ни из-за княгини, ни по какой иной причине; я ведь не хочу тебя убивать и убежден, что схватка между нами окончится твоей, а не моей смертью!
Глаза его сверкнули из-под сурово нахмуренных бровей, и во всем облике проступила вдруг такая властность, что на миг почудилось: этому человеку никто и ничто не в силах противостоять!
Раздираемый чувствами, молодой Дензил Мюррей молчал – лишь тяжело дышал, и весь вид его говорил о немом сопротивлении. Жерваз, заметив это, усмехнулся, затем повернулся к нему спиной и обычным своим легким, бесшумным шагом двинулся прочь.